Книга Благовест, страница 128 – Алиса Клима

Каждое поколение начинает с букваря. Первобытная основа мозга не способна эволюционировать. Но разве не безграничны в то же время божественные резервы человека? Только вот для мозга беда: божественное трудно облекается в слова, не подчиняется логике. И человек, не понимая и потому предавая божественное в себе, мечется между своей первобытностью и данной ему на короткое время логикой, бьется о глухие стены, отлетая от всякой, как каучуковый мяч. Не в этом ли великая драма человека?

— Вера. – Ларионов заглянул в ее глаза. – Что с тобой?

Вера почувствовала бессилие. Она захотела спать. Ларионов положил листок на угли в печи. Бумага быстро вспыхнула и сгорела. Он смешал угли кочергой.

— Если ты придешь ко мне еще раз и попросишь перевести тебя в другой лагпункт, я приму твое заявление, обещаю, – произнес он. – Но дело необходимо отложить.

— Зачем? – устало спросила Вера.

— Мне нужно время для решения нескольких важных вопросов, – ответил он и немного неуверенно добавил: – Это касается нас с тобой.

— Нас? – Вера снова почувствовала дрожь.

— Нас.

Ларионов угадал беспокойство Веры и усадил ее за стол, как ребенка. Потом сделал горячего сладкого чая и сел рядом, но на достаточном расстоянии, чтобы не волновать ее.

— Тебе необходимо обрести свою силу, Верочка. Я не буду тревожить, обещаю. Прошу лишь довериться. Я не такой тупой человек, каким порой кажусь…

Вера отпила несколько глотков и посмотрела на него немного виноватым взглядом.

Ларионов поднялся, достал из буфета коньяк и налил ей.

Откуда он знал, что она именно этого сейчас хотела? Вера испытывала совершенную слабость перед этим человеком. Она неистово боролась с собой и с ним все эти месяцы. Но в усталости от борьбы было и какое-то облегчение. Она обнаружила тупиковость своего положения. И глупость ее поступков показалась особенно очевидной на фоне усилий Ларионова побороть ее психоз спокойствием, уверенностью и соблюдением ее границ.

Он терпеливо наблюдал за тем, как Вера попеременно отпивала то коньяк, то чай.

— Ты очень напряжена последние дни, – осторожно сказал он. – Я хотел бы помочь тебе и себе тоже. Чувствую сердцем, что ты тревожишься.

Вера допила и все о чем-то думала.

— Каждый в этом мире совершает вверенный ему путь, – вдруг сказала она тихо. – Я принимаю условия и верю в правильность вашего выбора. Позвольте мне исполнять свой путь.

Ларионов перевел дух. Он видел, что Вера закрыта для любых переговоров.

— Я буду последним, кто воспротивится твоей воле, – сказал он ласково. – Просто позволь себе опереться на меня. Сама будешь решать. Но тебе надо знать, что я рядом. Только это – не более…

Веру терзала совесть. Она знала, что лгала ему, и лгала во всем. Обвиняла Ларионова в вероломстве, авторитарности и неспособности принять ответственность за прошлое; обвиняла его в этом как открыто, так и внутренне. Лгала Ларионову в их деле с Клавдией, в причинах заявления о переводе и в причинах отторжения его; лгала во всем, что на самом деле чувствовала. И совесть ныла сейчас оттого, что вмененные Ларионову пороки ясно увидела в эту минуту в себе. Она была коварнее, двуличнее и беспощаднее, чем он!

Но как такое могло случиться? Как от цветущей, животворящей любви к жизни, к нему, она пришла к этой чудовищной разрушительной энергии, питаемой одержимостью и самообманом? Как ложь подменила собой в сердце силу любви?