Книга Благовест, страница 126 – Алиса Клима

«Опять конюшня!» – Веру передернуло.

— Ну что, Александрова, – ехидно ухмылялся Грязлов, – плакала ваша халява.

— О чем вы?

— Ларионов после Нового года уезжает в Москву, – не без удовольствия заявил он. – Ты что, не знала?

— Нет, – тихо ответила Вера, чувствуя дрожь и холод в грудине.

— Ой, так он тебя, бедолажку, не берет! – Грязлов захихикал своим безрадостным, скрипучим смехом. – Оставляет мне на попечение.

— Что это значит? – не ожидая такого удара, громко спросила Вера.

— А то, – ощерился Грязлов. – Оставит тебя и всех остальных падальщиков гнить в этом лагере. Обещал меня продвинуть. Но я позабочусь о тебе не хуже комиссара, – закончил он и бесцеремонно провел пальцем по плечу Веры.

Вера отпрянула. Слезы душили, но она, не помня себя, вскинула голову:

— Это мы еще посмотрим!

— Ого! – Грязлов обнажил короткие серые зубы. – Ты что, мне угрожаешь?

Вера спохватилась – надо было взять себя в руки. Дело с конюшней нельзя теперь не довести до конца!

— Вам? Я? – вдруг улыбнулась она. – Вы же не считаете меня настолько глупой?

Грязлов прищурился и медленно промолвил:

— Да нет. Ты только косишь под дурочку, а сама шустро эту шлюху Фролову подвинула и под комиссара залезла. Мне нравятся изворотливые, ловкие люди…

— Если вы закончили, я пойду в зал, – равнодушно сказала Вера, с трудом укрощая дрожь.

— Да, лучше иди и занимайся своей галиматьей, – усмехнулся Грязлов. – Последний театральный сезон уходящего года, – бросил он вдогонку и дико, нервно захохотал.

Вера невольно сжала кулаки и влетела в актовый зал. Как он мог?! Как?! Вот о чем хотел поговорить! О своем уходе! Еще месяц-два – и уедет, оставив их на съедение этому прожорливому Минотавру в хрустящих сапогах, этому садисту и преступнику.

Она швыряла стулья, скамьи; потом рухнула на пол и тряслась от безудержных рыданий, раздираемая горем. Сердце будто разлетелось на куски.

Услышав грохот и крики, из библиотеки в зал вбежала Губина. Бросилась к Вере и стиснула ее. Что-то бубнила и покачивалась с ней, поглаживая ее голову, словно пыталась унять баюканьем ужас беспомощного дитяти. Вера периодически вбирала воздух, только чтобы снова зарыдать.

Постепенно в объятиях Губиной она стала затихать.

— Я так не сдамся, – прошептала она, и слезы, теперь безмолвные, горячими дорогами пошли по ее лицу.

— Тише, тише, – шептала Губина. – Чего ты, девочка?

— Люба Степановна, – сказала Вера, отпрянув от Губиной. – У вас есть бумага и ручка? Мне нужно два листа.

— Есть, а ты чего удумала-то? – тревожно спросила Губина.

— Надо кое-что срочно написать, – обретая силы, ответила Вера.

Они прошли в библиотеку, и Вера писала сначала на одном листе, затем, дольше, – на другом, утирая периодически слезы и шмыгая носом.

— Ты – девка ученая, – промолвила наконец Губина, отпивая из своего «нашатырного» бутылька, – но мой тебе совет: не наломай дров. Жизнь загубить легко, а вот вылезти из оврага потом не всем под силу.

Вера молчала и продолжала строчить. Губина протянула бутылек Вере. Поморщившись, та не мешкая сделала глоток.

— Я тоже по юности сплеча рубила, бед наворотила, – продолжала Губина. – Вот и кукую теперь в этой яме. Так и состарюсь с зэками…

— Это не я рублю! – выпалила Вера, не желая услышать Губину. – Да и он не виноват. Он человек, как и мы с вами, подневольный.