Книга Отречение, страница 159 – Алиса Клима

— Но не всякое государство готово пожертвовать судом присяжных, верховенством закона и жизнью людей, чтобы обратить штыки против этого народа во имя выживания системы, – уныло сказал Ларионов, понимая, что Вера, хоть и стала сама жертвой этой самой власти, не осознает всех могучих связей внутри этой системы, которые долго обдумывал он. – С нашим незрелым народом, угнетаемым веками, любой человек в погонах узурпирует власть и никогда не отпустит ее по доброй воле. Мундиры в главных креслах – опасный пережиток времени.

Вера плохо понимала его. Она подумала, что Ларионов слишком устал от работы в лагпункте и ищет причины своих собственных бед в устройстве государства. Многое из сказанного им казалось продуманным. Она доверяла его уму и опыту, но категоричность относила на счет его собственных проблем и травм и всецело принять не могла.

Ларионов взглянул на Веру, словно чувствуя ее сомнения. Она была еще слишком молода; в ее трагической судьбе заключенной лагеря, при всей ненависти Веры к инквизиторам ее семьи, ей все еще виделась ошибка системы, а не системная ошибка. Ошибка была для нее исключением, а не правилом.

— Все это – тревожные мысли, – произнесла она. – Не скрою, я многого не понимаю и не знаю… Но все же вы вернулись очень подавленным. В этом есть еще что-то личное?

Ларионов посмотрел на нее испытующе.

— Да, – сказал он, – мне дали комиссара…

Вера почему-то ощутила, как одновременно к глазам ее прилили слезы и волосы встали дыбом по всему телу.

Ларионов пожал плечами и устремил взгляд вдаль. Вера видела, как его глаза тоже заблестели, и ей захотелось прижаться к нему в этот момент. Она видела, что он страдал. Он не мог притворяться! Он ждал презрения.

Вера поднялась, оправляя подол платья.

— Ты уходишь? – спросил Ларионов, глотая ком в горле и стараясь сохранять самообладание.

Вера смотрела на него, ощущая, как ее душат чувства, и изо всех сил стремилась их подавить. Она не понимала, что именно клубилось в ее душе. В ней не возникло презрения к нему; в ней не возникло желания оттолкнуть его. Но эта новость повергла ее в оцепенение. Вера не понимала, что она хотела бы ответить ему. Слезы подкатывали, и в сердце была какая-то необъяснимая боль. Она впервые почувствовала потребность все обдумать, а не «стрелять с бедра». Но, как поднимается солнце из-за горизонта, затмевая все остальное вокруг, в душе ее на фоне всего прочего вдруг поднялось чувство сострадания к этому человеку. И именно поэтому ей захотелось плакать. Она вдруг увидела безысходность и отчаяние, в которых он жил все это время и все же решился поговорить с ней. Она теперь понимала, отчего он пил все эти дни. Его терзал вопрос: как ему жить со всеми этими знаниями?

Перед глазами ее пронеслись картины их лагерной жизни, страшные испытания, выпавшие им на двоих, и она больше не могла испытывать к нему презрения. Она ясно ощущала, что это не с ней и не с ним по отдельности происходили все эти страдания, а с ними обоими. Вера с изумлением поняла, что все это время, все эти годы, которые пролегали между ними, она была неразделима с ним где-то глубоко внутри. Это открытие затмило, как солнце, все остальные открытия.

Ларионов видел на ее лице какую-то борьбу. Он поднялся.

— Верочка, ты дрожишь, – сказал он, сам сотрясаясь от ударов сердца. – Я все понимаю, поверь. И знаю все, о чем ты думаешь, – говорил он поспешно. – Но я чувствовал необходимость сказать тебе. Я не смог умолчать об этом…