Книга Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети, страница 67 – Елена Бауэр

— А не могла Елизавета Григорьевна сбежать? – спросил дознаватель по-простому. В рабоче-крестьянской среде, выходцем из которой, вероятно, являлся милиционер, не придавалось большого значения деликатности.

— Что вы имеете в виду? – растерялся Иван Яковлевич.

— Не могла она, взять и уехать с полюбовником?

— Да что вы себе позволяете? – супруг Лизы пошел багровыми пятнами.

— Мы должны прорабатывать все версии… Вы же хотите, чтобы мы нашли вашу жену? – следователь пристально уставился на Фомина: – А какие у вас были отношения? Ссор не было перед ейной пропажей?

— Нет! К чему эти вопросы?

— Да всякое бывает… вот, к примеру, убьет дамочку муж ейный, а потом изображает, дескать она пропала.

— Увольте меня от этой несусветной чепухи! Сотни людей видели, как мы проводили ее на вокзал и посадили в поезд! Как бы я мог ее убить?

— Не знаю… не знаю пока… Да, мне нужно досмотреть ее вещи и личные письма.

— Возмутительно! Но, полагаю, мои протесты вас не остановят. Ступайте, обыскивайте! Ее комната наверху. Там все так, как она оставила перед отъездом.

Следователь перерыл комнату Лизы, забрал несколько ее писем и уехал.

Иван Яковлевич, в ком до того дня все еще теплилась надежда, что Лиза найдется, вдруг ясно осознал, что супруга сгинула, и они никогда больше не увидятся. Этот беспардонный следователь очевидно ее не найдет. Да скорее всего и искать не станет. После визита этого упыря у Фомина осталось мерзкое ощущение. Да, он винил себя в исчезновении Лизы, но никакого отношения к этому он не имел. Противно было даже думать, что кто-то мог подозревать его.

Фомин собрал детей и отвез Александру Григорьевичу, сославшись, что у него срочные дела. Вернувшись в Белогорку, Иван Яковлевич влил в себя изрядное количество коньяка и водки, зарядил пистолет и выстрелил себе в висок.

VI

Вслед за июльским мятежом анархистов и большевиков последовала реакция правых. В августе началось Корниловское выступление, задачей которого было установление военной диктатуры. Многие люди, настрадавшись от бездействия некомпетентного, беззубого правительства, искренне приветствовали Корниловский мятеж. Для того, чтобы хоть как-то начать налаживать жизнь, необходима была твердая рука.

Вера Федоровна надеялась, что это заставит Гришу встрепенуться. Но к ее удивлению, выступлением генерала Григорий не впечатлился. Он считал Корнилова предателем. Генерал, который посмел взять под арест царскую семью, не вызывал у него теплых чувств. Да, Лавр Георгиевич был деликатен при аресте, не позволил никаких оскорбительных или унизительных действий по отношению к императрице, что она, как известно, оценила. Тем не менее, Гриша не мог уважать офицера, который вместо ареста должен был положить жизнь, чтобы защитить монарха и его семью. По мнению Елисеева, предавший раз, предаст еще. Собственно, если отбросить эмоции, так оно и было – сначала Лавр Георгиевич отрекся от присяги Государю, теперь восстал против Керенского, который, кстати, совсем недавно назначил его верховным главнокомандующим. И все же, многие Корнилову симпатизировали. Наевшись вдоволь хаоса и анархии, люди изголодались по порядку. Мятеж Корнилова имел все шансы на успех, но Керенский прибегнул к помощи большевистских агитаторов и скоро солдаты в восставших частях побросали оружие. Корнилов был арестован генералом Алексеевым, тем самым, который сыграл одну из ключевых ролей в отречении Николая II. Алексеев оправдывал свой поступок попыткой сохранить Лавру Георгиевичу и остальным корниловцам жизнь. Мятежный генерал, тем не менее, порыв этот не оценил и позже на Дону припоминал позорный проступок Алексееву. В отличие от Корнилова, государыня за свой арест зла на Лавра Георгиевича не держала и даже говорила, что была благодарна, что именно он исполнил этот приказ Временного правительства. Способность к смирению и прощению даруется не всем. Елисееву было интересно, понял ли Лавр Гаврилович уроки вселенной? Соотнес ли такие разные и в чем-то такие похожие аресты? Говорили, генерал раскаивался, что ему пришлось взять под стражу семью Николая II, но по большому счету для мира и человечества неважны наши чувства, важны действия.