Книга Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети, страница 126 – Елена Бауэр

— Судя по тому, что я про него слышала, это был отчаянно смелый человек! Настоящий герой! Бедная Анна Андреевна!

— Да уж! Теперь Вольдемару придется искать новый повод для ревности… Зря он ее давит… Скоро она не выдержит, взорвется!

— А они-то бежать не собираются?

— Нет, Ахматова принципиально остается в России. Когда я ей сознался в попытках бегства, думал, она будет меня презирать. А она свела меня с Сильверсваном. Если б не это, неизвестно, удалось бы нам вырваться оттуда… Даже страшно думать!

Супруги молча съели ужин, каждый думая о своем. Было и жутко из-за расстрела Гумилева, и немного стыдно, что у них не было такого духа, как у Ахматовой. Но каждый выбирал свой путь. Хлеб изгнания был не многим слаще краюхи неприятия и гонений на Родине.

VI

В доме Елисеевых раздался звонок телефона. Гриша сразу почувствовал – не к добру. Теперь их крайне редко беспокоили. Никому они были не нужны. А тут такое долгое нервное дребезжание.

— У аппарата, – взял трубку Григорий Григорьевич.

— Гриша, приезжай, – без стандартный приветствий попросил Степан Петрович едва узнаваемым голосом.

— Степа, что случилось? Ночь-полночь… – зевнул Елисеев, не желая мчаться в темноту.

— Это Петя. Приезжай, – сказал Степан и повесил трубку.

У Григория чуть не остановилось сердце. Петя! Сын? Когда он взял себя в руки, вспомнил, что у Степана единственный сын тоже Петр. Судя по тону родственника, звонок был вовсе не праздный. Нужно было ехать. Что могло произойти? Арестовали? Выслали в Советскую Россию?

Когда Гриша прибыл к Степиному дому, там уже стояло несколько машин. Гриша зашел внутрь и увидел врачей. К нему подошел Степан, на котором лица не было.

— Вот, читай, – протянул он газету Григорию.

В прессе сухо, без деталей сообщалось о смерти в финляндском Гельсингфорсе русского эмигранта Петра Степановича Елисеева.

Степан тяжело опустился прямо на ступени.

— Что произошло?

— Я недавно получил от него письмо, – отец погибшего сына еле держался: – Петя начал какое-то финансовое предприятие. Был полон надежд … Теперь здесь сплетничают, что вроде оно потерпело крах, и Петя покончил с собой…

— Боже мой, Степа! Держись! Как Варвара Сергеевна?

— Как она может быть? Единственный сын… Как узнала, умом тронулась. Пришлось врачей вызывать.

— Степа, если что-то нужно, любая помощь, обязательно скажи!

— Ничего не нужно, Гриша. Просто побудь рядом…

Григорий опустился на ступени рядом со Степаном. Обнял его. Так они и просидели несколько часов.

Врачи дали Варваре Сергеевне сильное успокоительное, и она уснула.

Григорий поднялся размяться, ноги затекли. Он сходил, налил два бокала коньяка и принес Степе. Тот опрокинул бокал одним залпом. После второго бокала он разрыдался.

Гриша взял его под руки, отвел в комнату и уложил на кровать.

Светало. Слуги уже шмыгали по дому.

Григорий Григорьевич возвращался в свой особняк полностью разбитым. Он не только со всей болью оплакивал Степиного сына, но его тревожило подзабытое, но узнаваемое ощущение холода у сердца. Такое состояние он обычно испытывал при появлении покойной сестры Лизы во сне. Но это был не страх. Он не боялся покойницу, а боялся того, с чем она приходила. Холод в груди был знамением грядущей невосполнимой потери. Это было предчувствие беды. Беды с его мальчиками.