Книга Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети, страница 123 – Елена Бауэр

Сергей смотрел из окна ванны, как удалялась понурая, вдруг ссутулившаяся спина отца. На секунду злость за предательство матери сменилась жалостью.

II

Григорий Григорьевич был раздавлен несостоявшейся встречей с сыном. Он отправился к нему, забыв про свою гордыню, про оскорбленное самолюбие, но наткнулся на полную холодность и непонимание. Разве не отец должен был обижаться за то, что Сергей устроил бунт в семействе? Разве не сын отрекся от него и всего, что он с таким трудом достиг? Неужели даже в это страшное время, когда душа раздавлена и мечется в изгнании, Серж не смог простить то, что случилось так давно и быльем поросло? Мог отец рассчитывать на каплю милосердия? На то, что собственный сын не отвергнет его протянутую руку? Гриша знал, что он не ангел, что, возможно, был порой слишком строг и требователен к детям. И все же, разве не заслуживал он хотя бы прощения? Старший брат ушел, так и не примирившись. Теперь Сергей не желает сделать шаг навстречу…

Григорию не хотелось идти с таким настроением домой. Тянуло в храм, постоять перед иконами, помолиться. Перейдя порог собора Св. Николая на улице Дарю, где несколько лет состоял старостой Степан Петрович, складывалось стойкое ощущение, что ты оказался на русской земле, будто ты пришел на службу в Петрограде. Церковь была полна эмигрантами и остатками офицеров белых войск. Все свои горести и назойливую тоску по Родине несли они выплакать в храме.

Гриша поставил свечи и отстоял службу. Немного полегчало.

На выходе подал нищим, состязающимся в красноречии:

— Сильвупле, подайте инвалиду сражений в Голиции!

— Подайте члену государственной думы кусок черствого хлеба изгнания!

Гриша был полон раздумий, когда на пути к дому он вдруг увидел идущего навстречу Керенского. Не успел Елисеев рта открыть, как следовавшая за ним дама с девочкой лет семи остановилась и сказала дочке:

— Вот, смотри, Ирочка, и запомни – это он погубил Россию! – указала она на бывшего председателя Временного правительства.

Григорий Григорьевич безусловно был согласен с соотечественницей. Он и сам готов был заявить тоже самое. Однако в тот самый миг Елисеев встретился глазами с Керенским и к своему удивлению увидел в них, что тот в полной мере осознает свою вину, хоть и попытался отшутиться.

— При мне все же лучше было… – с грустной улыбкой ответил Александр Федорович даме.

Гриша вдруг понял, какого это жить всеми проклинаемым, отдавая себе отчет, что из-за тебя разрушена великая держава, а люди лишились Родины. Ему стало жаль этого человека с желтушным цветом лица, который, вероятно, искренне хотел лучшего для страны и верил, что сможет это сделать. Роковая самонадеянность стоила многим россиянам жизни, чести, крова и отечества.

К тому моменту уже было известно, как трагично и бесславно закончилась жизнь Родзянко. Русские эмигранты в Сербии не приняли его, считая предателем и революционером. Перед своей смертью он был избит врангелевскими офицерами. Михаил Владимирович умер не прощенный и всеми презираемый.

Ненависть, так долго душившая Григория, ушла. Елисеев подумал, что стареет и становится сентиментальным. И все же ему стало легче дышать.

III

Клим взлетал по военной карьерной лестнице все выше. Однако успехи на профессиональном поприще не гарантировали счастья в семейной жизни. Глафира, родившая ему дочь, не могла дать ощущения теплоты, как она поначалу не старалась. Полюбить своего нового мужа у нее никак не выходило. Возможно, из-за того, что она не могла забыть Митю, или из-за того, что Клим ее любил. Иногда ей казалось, что чувства она была способна испытывать только к тем, кто к ней безразличен. Тем не менее, ей нравилось пользоваться благами, полагающимися успешному командиру Красной армии. Она снова была одета лучше, чем остальные жительницы Петрограда, ее возили на машине с личным водителем, и они не испытывали никаких проблем с продовольствием. На смену провальному военному коммунизму пришла новая экономическая политика, и вновь появилась возможность покупать одежду в магазинах и заказывать платья в ателье. Снова по наряду стало можно определить богат человек или беден. По советским меркам, конечно.