Онлайн книга «Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети»
|
— Да что Вы? Вот уж, никогда не знаешь, когда и как настигнет возмездие… Пути Господни неисповедимы… – заметила Верочка: – А как там русские эмигранты? Мы быстро получили визу и уехали, но казалось все чрезвычайно безнадежным. — Ох, душа моя, страшно вспомнить. Обреченность такая, что в преисподней содрогаются. Прилично смогли устроиться только единицы, у которых были сбережения. Остальные убивают себя водкой или кокаином, чтобы в пьяном угаре забыть о боли внутри и нищете снаружи. И женщины, и мужчины теряют достоинство. Одни в борделях, другие на тараканьих бегах и за картами… Работы мало, да и та, уж простите меня за предвзятость и, если хотите, некоторую надменность, мало соответствует статусу… – поведала младшая сестра. — Здесь немногим лучше… обнищавших соотечественников тоже пруд пруди. Мы с Григорием Григорьевичем помогаем, чем можем… Но, кажется, никто уже не стесняется быть жиголо или манекенами… А что делать, если кушать нечего? Бедные, бедные люди! Бедная Россия! — Некоторым, как мне кажется, был нужен лишь повод оказаться борделе, – заявила старшая из дам и поджала губы: – Неужели женщина, не имеющая определенных склонностей, сможет этим промышлять? Это не то же самое, что оказаться обманом в лапах Рыбина. Не верю я в сказки про безысходность! В конце концов, можно мыть посуду или цветы продавать… Все эти жалостливые россказни действуют только на мужчин, которые, как оказалось, в целом, имеют весьма сомнительные умственные способности! Вон до чего страну довели! — Вы правы, но все же людям так тяжело выжить на чужбине… Не будем их осуждать, – Вера каждый день благодарила Бога за то, что у нее есть Гриша, и ей не приходится самой думать о куске хлеба. V Русские люди голодали не только в Париже или Константинополе. В августе начался голод в Поволжье. Ленин строчил обращение за обращением к мировой общественности, прося помощи с продовольствием. Красный Крест назначил знаменитого полярника Нансена ответственным за организацию продуктовых поставок в Советскую Россию. На фоне проблем с зерном чекисты раскрыли заговор некой Петроградской боевой организации, целью которой было свержение власти большевиков. — Вера, эти изверги убили Гумилева! – объявил Сергей, едва переступив порог дома, поздно вернувшись с работы. — Того самого? Поэта? – Вера всплеснула руками, выронив кисти, едва не разбудив уже уснувших детей. Она снова взялась за живопись, пытаясь выплеснуть все эмоции, которых во время сложного покорения Парижа было немало, на холсте. — Да! Того самого! Мужа Ахматовой! А знаешь, где его арестовали? В особняке Степана Петровича на Мойке. Помнишь его? Дом искусств? — Боже мой! Уничтожить такого поэта! С кем же они там останутся? В чем его обвинили? — Якобы он был участником какого-то заговора… Чуть ли не в Кронштадтском мятеже замешан. А еще они по этому же делу арестовали Сильверсвана! — Не может быть! Он же с нами хотел бежать… Если б он не отложил побег, сейчас бы был на свободе! — Да уж! Если б мы тогда не решились уйти, вероятно, сейчас и я был бы арестован… А, возможно, и расстрелян вместе с Гумилевым, зная небезразличное отношение ко мне советской власти… — Какой ужас, Сережа! И какое счастье, что для нас все так сложилось… — Говорят, Гумилев не назвал им ни одного имени! |