Книга Восточная прогулка, страница 32 – Марина Серова

Мотор работал ровно. Я держала скорость чуть выше разрешенной, но не настолько, чтобы маячить в потоке как цель для ДПС. Сейчас наша задача была не лихачить, а раствориться, стать еще одной серой иномаркой в нескончаемой реке металла, текущей по венам города. Мы выехали на широкий проспект, ведущий в сторону центра. Мой затылок ныл от воображаемого прицельного перекрестия. Он был где-то там. Не стрелял. Ждал. И это беспокоило больше, чем выстрел.

Я украдкой посмотрела на Артема в зеркало. Он сидел, уставившись в окно, его пальцы теребили край скомканного анорака на коленях. Шок от двух покушений начинал отступать, и на его лице проступало нечто новое — не страх, а глубокая, растерянная усталость. Он только что стал соучастником уголовного преступления. И ему теперь предстояло это осознать.

— Ты слишком чисто выглядишь для угонщика, — сказала я, и в голосе моем прозвучала та самая, требуемая заданием ирония. — Ни тебе татуировок на лице, ни матерного визга, ни лихого заноса на повороте. Скажи, у тебя в голове сейчас идет суд? Ты вспоминаешь статью 166 УК РФ и подсчитываешь срок? Расслабься. В данном конкретном случае твое соучастие в угоне — это смягчающее обстоятельство. Для прокурора. Потому что докажет, что ты был не в себе, под дулом пистолета маньячки-телохранительши. А для снайпера на крыше мы с тобой уже давно одна цель. И статья у него в уставе всего одна: ликвидация. Без срока давности.

Он медленно повернул голову.

— Это не смешно.

— А я и не шучу, — парировала я, резко перестраиваясь в другой ряд, чтобы избежать медленно ползущего мусоровоза. — Я констатирую факт. Твои моральные дилеммы, Артем, прекрасны и очень трогательны. Их надо беречь, как музейный экспонат. Но складывать их нужно на ту самую полку в голове, где лежат воспоминания о детских страхах под кроватью. Потому что здесь и сейчас они сродни мыслям о том, правильно ли ты держишь вилку, пока на тебя несется голодный лев. Выживешь — успеешь все обсудить с адвокатом и с самим собой. На свободе.

Он промолчал, снова уткнувшись в окно. Его молчание было красноречивее любых слов. В нем читалось горькое осознание того, что мир, в который он попал, не имеет ничего общего с миром его статей. Здесь правила писали не юристы, а те, у кого в руках было оружие. И я, со своим револьвером в кобуре на бедре, была частью этого нового, жестокого порядка. Единственным его шансом в нем выжить.

Чтобы отвлечь его и себя от давящих мыслей, я решила действовать по плану. Снаряжение. Маскировка. Мы были в движении, и наш образ нужно было адаптировать. Я одной рукой стащила с себя черную бейсболку и натянула на голову капюшон серой толстовки, собрав волосы внутрь. Теперь в зеркале заднего вида я видела не девушку в кепке, а неопрятную студентку или курьершу в толстовке с невнятным логотипом. Мелочь, но каждая мелочь — штрих в портрете, который не должен сложиться в узнаваемое лицо. В кармане сумки я нащупала холодную рукоять пистолета в его плоской, почти неощутимой кобуре из софтшелла. Он был на месте. Мой главный, последний аргумент в споре с миром. Я мысленно поблагодарила себя за то, что положила его в сумку, когда спускалась с места выстрела. Снаряжение было уличным, практичным, универсальным. Ничего тактического, ничего, что могло бы привлечь взгляд. Оно символизировало не скрытность хамелеона, а готовность к агрессивному уличному прорыву. Быть серой мышью, которая в любой момент может пустить в ход зубы.