Книга Тебе никто не поверит, страница 117 – Майарана Мистеру

Семеро поднялись, разошлись и стянулись к малой тронной зале со стороны служебных дверей. Клинки у них были короткие, черновые, и от лезвий тянуло знакомой сладковатой дрянью. Яд. Ну разумеется. Чтоб наверняка.

Седьмой, старший, шёл последним и мягче всех. Этот был мастер. Сердце у него стучало реже, чем у спящего, и остановился он в переходе так, чтобы видеть сразу три двери. Со старшими всегда так. Они выживают дольше прочих именно потому, что не спешат к работе, и умирают в конце концов именно поэтому же.

Старая моя природа тем временем поднимала голову и просилась наружу. Проще всего было выстудить их всех прямо в переходе, семь сердец, один короткий пас, и разбирайся потом кто хочет. Пятнадцать лет назад я так бы и сделал. Прошу прощения, четыреста пятнадцать.

Мне велено взять живых. Велено. Слыхала бы Бездна, до чего я дожил.

Первый вошёл в залу через дверь для лакеев, когда его величество отпускал казначея.

Дальше всё было очень быстро и очень некрасиво. Некрасиво для них.

Я остановил воздух.

Это несложно, если знать, где у воздуха хребет. Семь человек застыли там, где стояли. Один в шаге от императорского кресла, с уже занесённой рукой. Двое в дверях. Четверо в переходе, где их никто и не увидел бы. Застыл и весь зал, но зал я не трогал, зал справился сам. Крик застрял у людей в глотках, кто-то выронил бокал, и бокал разбился в такой тишине, что звон его, полагаю, было слышно в порту.

Я вышел из тени колоннады и неторопливо спустился по парадной лестнице. Шаги мои в этой тишине звучали громко, и я не отказал себе в удовольствии не спешить.

Пар от дыхания стоял над всем залом. Изморозь взбиралась по зеркалам, по позолоте, по застывшим лакейским ливреям. Придворные жались к стенам. Император сидел очень прямо, вцепившись в подлокотники, и смотрел на меня. Потом на человека с занесённым клинком в шаге от себя. Потом снова на меня. Он был белый до синевы, но, повторяю, мальчик держался.

— Ваше величество. — Я остановился в пяти шагах от трона и слегка поклонился. Не так, как служанке Деб. Пожиже. — Прошу простить за поздний визит. Меня, видите ли, просили за вас.

Губы у него шевельнулись дважды, прежде чем вышел звук.

— Кто... просил?

— Дама. — Я прошёлся вдоль застывших убийц, разглядывая их, как разглядывают дурно выполненную работу. — Вы её знаете. Ваш суд не далее как вчера утром приговаривал её к смерти. Тёмная метка, дар пустоты, открытие врат, всё как полагается. Она попросила меня сохранить вам жизнь, и, поверьте, это обошлось вашему величеству дешево.

Ему дешево, конечно, а я за этот поцелуй еще сто лет готов Бездне отдать.

Я взял ближайшего убийцу за ворот и поставил его на колени. Воздуха я ему отпустил настолько, чтобы дышал. Клинок звякнул об пол, и от звука половина зала вздрогнула так, что изморозь посыпалась с люстр.

— Обратите внимание на лезвия, ваше величество. Не трогайте, просто обратите внимание. Яд. Аккуратная работа, недешёвая. Такую заказывают люди со средствами и с положением. — Я обвёл глазами зал, и зал перестал дышать. — Вчера весь город кричал, что чудовище на свободе и что чудовище придёт за помазанником. Удобно, не правда ли. Если бы этой ночью вас нашли остывшим, к утру не осталось бы ни одного человека в империи, который усомнился бы, чьих это рук дело.