Книга Тебе никто не поверит, страница 118 – Майарана Мистеру

Император молчал. Но взгляд у него уже работал. Взгляд перебегал с отравленных клинков на служебную дверь, с двери на кого-то из свиты, кого в зале не оказалось, и я почти слышал, как у него в голове со скрежетом становятся на место шестерни.

— Эти семеро живы, — сказал я. — Целы. Языки при них. Я оставляю их вам вместе с решёткой водоводного хода, которую отперли изнутри, и с вопросом, кто из вашего двора знал про этот ход. Дознание, полагаю, вы устроить сумеете, это ваша семья умеет лучше всего. — Я помолчал и добавил, любезно: — Не благодарите.

— Почему? — хрипло спросил император. Он всё-таки был неглуп. — Почему... вы?

Я подумал. Честно подумал, стоя посреди заиндевевшего тронного зала, под взглядами застывшего двора.

— Считайте, что у чудовища появились дела поважнее мести, — сказал я.

Он смотрел на меня снизу вверх, из своего кресла, и я видел, что ответа он не понял, но понял другое, главное. Что торговаться со мной нечем.

— Что я вам... — он всё-таки попробовал. — Что империя вам должна за эту ночь?

— Ничего. В этом самое неприятное свойство подарков, ваше величество. За них нечем платить. — Я направился к лестнице и у первой ступени обернулся. — Впрочем, одно всё же передайте вашей инквизиции. Дама, за которую меня просили, под моей рукой. Её семья под моей рукой. Её люди под моей рукой. Список длинный, если хотят, я пришлю. Но лучше пусть не захотят.

И я ушёл через новы портал, оставив им воздух, семерых живых убийц и очень, очень много работы.

* * *

Работали они, надо признать, быстро.

Следующие три дня я провёл в столице, не прячась. Ходил по улицам, слушал город, покупал у ошалевшего лоточника леденцы для одной молчаливой особы с каменоломни. Лоточник взял монету не глядя, уронил, поднял, снова уронил и в конце концов отдал мне весь короб. Короб я вернул. Петушков взял дюжину.

Толпа при виде меня раздавалась и замолкала. Стража каменела. Дважды мне вслед читали молитвы, истово и вполголоса, а на третий день немолодая пирожница у моста, поджав губы, сунула мне в руки пирог с требухой. Бесплатно. «Заступник», сказала она сердито, будто ругалась, и ушла к своему лотку, не дожидаясь ни благодарности, ни расправы. Слово побежало за мной по рядам. Заступник. Четыреста лет я был у них людоедом, погибелью и концом времён, а тут за одну ночь стал заступником, и пирог, к слову, был хорош.

Город привыкал ко мне стремительно, наверное, со скоростью сплетен. Мальчишки уже бегали за мной стайкой на почтительном отдалении. Самый отчаянный однажды добежал до меня и спросил, правда ли, что я съел трёх инквизиторов. Я ответил, что инквизиторами травятся. Мальчишка унёсся счастливый, и к вечеру, я полагаю, инквизиторов в этой истории было уже восемь.

А во дворце и в инквизиции тем временем трещало и рушилось.

Наёмники заговорили к исходу первой ночи. Все семеро, наперебой. Ремесленный люд такого разбора верен нанимателю до первой настоящей беды, а беда у них случилась настоящая. Посредника они выдали к утру, посредник оказался человеком из свиты герцога Кондара, тем самым, кого недосчитались в зале. Решётку водовода, как выяснило дознание, отпирал ключ из дворцовой связки, а связка была в ведении церемониймейстера, ставленника всё того же герцога.

На второй день в инквизицию явился немолодой человек с южным выговором и с толстой папкой выписок. Даты, суммы, имена поверенных. Восемь лет через очистительные купальни текли деньги госпожи графини Ваэль, и человек с южным выговором, состоявший при этих купальнях счетоводом, оказался, по несчастливой для графини случайности, обладателем безупречной памяти и трёх почерков.