Книга Тебе никто не поверит, страница 114 – Майарана Мистеру

Я помнил день, когда меня запирали. Помнил каждый его час. Четыре голоса читали формулу запечатывания, сменяя друг друга, чтобы не сорвать глотки, Бездна поглощала меня, а молодой помазанник, прапрадед нынешнего мальчика, стоял поодаль, в белом, и ни разу не посмотрел мне в глаза. Он был мне должен. Вся их сияющая династия была мне должна, и счёт я вёл честно, все четыреста лет, по одному году за раз, не сбившись ни на единой зиме.

— Имеете, — согласилась она.

И всё. Ни возражений, ни слёз, ни торга. Она стояла и смотрела на меня снизу вверх, серьёзная, усталая, с тёмными кругами под глазами после инквизиционного подвала, и ждала, что я выберу сам.

Хитрая маленькая... Она знала, что делает. Против доводов я бы устоял.

— Объясни мне хотя бы, зачем, — сказал я, уже зная, что проиграл. — Тебе. Зачем тебе этот император? Его суд тебя приговорил. Его город сегодня орал тебе вслед «ведьма». Хочешь, я скажу, что будет, если этой ночью его зарежут? Ничего не будет. Одним венценосным мальчиком меньше.

— А потом?

— А потом... — Я осёкся.

— А потом, — продолжила она за меня тихо, — на трон сядет Каэлум. За ним встанут Кондар с моей мачехой. Первым указом объявят охоту на вас и на меня. Вторым начнут жечь магов пустоты по всем провинциям, потому что страху нужна пища каждый день. Сайс, Том, дети, Гарт с его каменоломней, Деб, мой отец. Все, кто рядом со мной, сгорят в этом первыми. — Она перевела дыхание. — Вы можете смотреть, как горит империя. А я буду смотреть, как горят мои.

Ночной сад молчал. Луна лежала на воде.

Четыреста лет назад я стирал города за меньшую дерзость. А теперь стою в собственном саду и понимаю, что сейчас соглашусь.

— Хорошо, — сказал я.

Она моргнула, будто не рассчитывала на согласие вовсе.

— Хорошо?

— Я спасу твоего императора. — Я поднял палец. — Один раз. Дальше пусть выкручивается сам, у него для этого есть держава, армия и лучший в мире опыт по части выживания венценосцев. Но у меня будет цена.

Она подобралась. Вот это мне тоже в ней нравилось. Слово «цена» она понимала правильно.

— Каменоломня?..

— Оставь себе.

— Золото ваше я и так...

— Оставь себе.

— Тогда что?

— Поцелуй.

Стало очень тихо. Даже вода в фонтане, по-моему, притихла.

— Что? — переспросила она.

— Поцелуй, — с удовольствием повторил я. — Один. По доброй воле, в здравом уме, без спешки. Не украденный, заметь. Уплаченный. Это большая разница, и она для меня существенна.

Смотреть на неё в эту минуту было отдельным наслаждением. Сначала она покраснела. Потом побледнела. Потом открыла рот, закрыла, снова открыла, и я видел, как за её глазами насмерть сцепились гордость, здравый смысл и то, о чём она сама себе пока запрещала думать.

— Это... — она откашлялась. — Это возмутительно. Вы торгуетесь жизнью императора.

— Я торгуюсь своей местью, — поправил я. — Император тут вообще сбоку. И потом, ты уже слышала мою цену за красивого мальчика. За императора выходит даже дёшево, если считать по головам.

— Вы невозможный.

— Четыреста лет упражнений.

Она отвернулась к пруду. Постояла. Уши у неё горели, я видел это даже со спины, и сердце у неё колотилось теперь совсем не от страха. Я ждал и не торопил. Такое нельзя торопить, испортишь всё удовольствие.

— Один, — сказала она наконец, очень строго, пруду и солнечной дороге на воде. — Короткий. И не сегодня. И убийц вы берете живыми.