Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 61 – Эдит Уортон

— Но разве и теперь вы не свободны, как птичка? Кто может вас тронуть? Мистер Леттерблер говорит, что финансовая сторона урегулирована…

— О да, – равнодушно подтвердила она.

— Тогда стоит ли рисковать навлечь на себя нечто крайне неприятное и болезненное? Подумайте только о газетах, об их злобности! Общество глупо, узколобо, несправедливо, но не считаться с ним мы не можем.

— Да, – согласилась она голосом таким слабым, несчастным, что ему сразу же стало совестно за тяжкие свои подозрения.

— Человек в таких случаях почти всегда приносится в жертву так называемому общему интересу: люди цепляются за любое установленное правило, любую условность, сплачивающую семью воедино – чтобы защитить детей, если таковые имеются. – Он все говорил, сыпал штампованными фразами, теми, что сами собой первыми возникали в его мозгу, пытаясь этим потоком речи как-то прикрыть безобразную реальность, которую ее молчание, казалось, делало очевидной. Покуда ни единым словом она не хотела или не могла прояснить ситуацию, его задачей было не дать ей почувствовать его стремление проникнуть в ее тайну, углубиться в нее. Лучше болтаться на поверхности, проявляя типично нью-йоркскую осторожность, чем ненароком разбередить рану, излечить которую он не в состоянии.

— Так знайте же, что целью своею, – продолжал он, – я положил помочь вам увидеть ситуацию с точки зрения людей, от всей души вас любящих. С точки зрения Минготов, Уэлландов, Вандерлинов, всех ваших друзей и родственников. Ведь если я не расскажу вам честно и откровенно, как относятся они к подобным вопросам, как судят о них, с моей стороны это будет несправедливо, не так ли?

Он говорил настойчиво, убежденно, почти умоляюще, так сильно ему хотелось закрыть, запечатать эту зияющую пустоту.

— Да, несправедливо, – медленно выговорила она.

Угли в камине рассыпались, став серой золой, а одна из ламп урчала, призывая к себе на помощь. Мадам Оленска встала к камину, но не села, а продолжала стоять. Своей позой она словно показывала, что говорить больше не о чем и разговор исчерпан, и Арчер тоже поднялся.

— Хорошо. Я сделаю так, как вы того желаете, – вдруг решительно сказала она. Кровь бросилась ему в лицо и, ошеломленный этим ее внезапным отступлением, он порывисто и неуклюже взял обе ее руки в свои.

— Я… я так хочу вам помочь! – сказал он.

— Вы и помогаете. Спокойной ночи, кузен.

Наклонившись, он коснулся губами ее рук – холодных, безжизненных. Она отняла руки, и он направился к двери, в тускло освещенном газовым светом холле взял пальто и шляпу и ринулся в зимнюю темень, разрываемый запоздалым красноречием поздно явившихся фраз.

Театр был полон. Играла труппа Уоллека ^[37]. Давали «Шауграун» ^[38], в заглавной роли – Дион Бусико, любовную пару представляли Гарри Монтегю и Ада Диас. Популярность труппы была на самом пике, а пьеса эта постоянно давала полные сборы. Галерка и ярусы неистовствовали, зрители в партере и ложах, посмеиваясь над пошловатым изображением чувств и глупостью некоторых сюжетных поворотов пьесы, тем не менее получали удовольствие не меньшее, нежели галерка.

В спектакле была сцена, особенно захватывавшая зал. Это было, когда Гарри Монтегю после печального, почти без слов, расставания с мисс Диас прощается с ней и поворачивается, чтобы уйти. Актриса в это время стояла возле камина, склонив голову и уставясь в огонь. На ней серое шерстяное платье, очень строгое, без складок и украшений, оно облегчает ее высокую фигуру и волнами ниспадает к ногам. Узкая черная бархатная лента обернута вокруг шеи, а концы ее перекинуты на спину. Когда ее возлюбленный поворачивается, чтобы уйти, она, прислонясь к камину, закрывает лицо руками. На самом пороге он оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на любимую, тихонько возвращается, подносит к губам кончик бархатной ленты, целует его и уходит. Ничего этого она не видит и не слышит и остается в прежней позе. На этом молчаливом расставании занавес падает.