Книга Шестое чувство судьбы, страница 54 – Наталья Барикова

— Не знаю, Сонь, я лично думаю, что Элеонора права. Парни не должны забывать о том, за что они воюют – за мирную жизнь, когда вот у таких же молоденьких девчонок будущих поколений будет возможность спеть это, как ты говоришь, ля-ля-ля, под мирным небом. Любовь, сказка, спокойствие, простые, житейские переживания, надо это все донести до них, надо, – поддержала подругу Света.

— Ладно, будь по-вашему, – усмехнулась я, обняв девчонок за плечи. – Главное, что мы вместе, а там будь что будет. Театр так театр.

В квартире на кухне нас уже ждал Егор, которого моя бабушка кормила ее фирменным овощным супом. Мужчина был уставшим, с красными от бессонной ночи глазами. Увидев его Ленка сразу же кинулась ему на шею и заревела.

— Уберег, господи, уберег, – говорила она, целуя его.

Хоть все и твердили вокруг, что бога нет и прочее, и прочее, но почему-то все в самые тяжелые момент вспоминали это неизменное слово «господи», как символ того, что кто-то сверху смотрел на нас и внимая нашим мольбам берег наших близких и родных.

Мы поздоровались с Егором и тихонько прошли в гостиную, оставив их наедине, поскольку понимали, что в такой момент ни лишние глаза, ни лишние уши не нужны были рядом. Спустя где-то час, когда Лена закрыла дверь в спальню, где лег отдыхать ее любимый мужчина, а домой вернулась не менее уставшая Елизавета, мы с девчонками сели за стол.

— Бабуль, Лиза, – обратилась я дрожащим голосом к ним, – мы с девчонками во фронтовом театре будем играть. Нам один день дали на сборы и уже завтра на самолет.

Посмотрев на бабушку, я увидела, как ее морщинистые, сухие руки едва заметно задрожали. Елизавета же только глаза закрыла от этой новости, скорее всего не в силах поверить в то, что я собралась туда, куда ох как не стоило сейчас рваться.

— И чего теперь? Надолго это? – спросила бабушка.

— Как сложится, – пожала плечами я.

— Ох, девочки, знаю, что раз уж решили, то теперь отговаривать вас смысла нет, – тихо сказала Елизавета. – Главное, чтобы живы все остались. Это ведь не в городе выступать. Это чуть ли не на передовой.

— Останемся все живы, – строго ответила Лена, которая единственная из нас сохраняла свое непоколебимое хладнокровие и веру в то, что все будут живы несмотря ни на что.

— Меня завтра тоже с моими девочками на фронт переводят, – сказала Елизавета, закуривая сигарету и смотря в окно. – Так что, когда уж теперь свидимся, не знаю. Вы, Лукерья Никифоровна, сами остаетесь здесь получается. Отец будет к вам наведываться, вдруг что нужно будет, не стесняйтесь, сразу говорите ему.

— Да что мне надо, старой-то. Главное, чтоб вы, девоньки мои, вернулись живы и здоровы. Вы мне все теперь как дочки родные, – утирая катящиеся по щекам слезы сказала моя бабушка. – Я пирожков напеку вам всем на дорожку. Когда еще таких отведаете там, на фронте-то.

Бабушка встала и засуетилась возле стола, насыпая муку в большую миску. В какой-то момент она оперлась руками о стол и зарыдала. Я тихонько подошла к ней и обняв за плечи поцеловала ее в старую, морщинистую, такую родную щеку.

— Я вернусь, бабуль. Я чувствую, что вернусь. Ты только не плач, прошу тебя, – проговорила я, и сама едва сдерживая слезы.

— Ой, ладно, знаю я, что вернешься. Чую, что вернешься и замуж за того офицера выйдешь, и дочку с сыном родишь, и в театре будешь до старости плясать, чую, что так и будет, – огрев меня полотенцем сказала бабушка, решив, что день перед отъездом нужно поменьше плакать, поскольку расставание и так тяжело для нас обеих, а уж если оно проходит с мокрыми от слез глазами, то тут совсем беда.