Книга Ожерелье княжны Гальшки, страница 70 – Александр Мартинович

Этот портрет Ильи они заказали еще до его болезни. И не здесь, в Остроге, а в Кракове. Когда были только невестой и женихом.

Как-то прогуливались вдвоем по залам Вавельского замка. На стенах висело немало гобеленов, картин. В том числе и портретов королей. Илья внимательно всматривался в их лица, словно старался каждого запомнить. Тогда она не удержалась, рассмеялась:

— Ты такой внимательный, словно все — твои родственники.

Илья, продолжая оставаться серьезным, ответил:

— С детства у меня это.

— Что? — не поняла она.

— Люблю запоминать облики тех, кого давно нет в живых.

— И где ты этому научился? — она продолжала улыбаться.

— В нашем родовом замке также много портретов.

— Острожских?

— Острожских, — подтвердил он. — С давних еще времен.

— Больше, чем здесь?

— Конечно, меньше.

— Как в замке моей мамы?

— Видимо, больше.

Переехав в Острог, она убедилась, что их и в самом деле больше, чем в замке Костелецких. Илья и тогда знал это, но ответил уклончиво, потому что всегда был очень тактичным, видимо, считал, что сравнением не в ее пользу может обидеть.

А тогда она поинтересовалась:

— Вы приглашали заезжих художников?

— Отец рассказывал, что мой дедушка, Константин Иванович, любил этим заниматься. А о некоторых работах уже и трудно сказать, когда они появились. Иногда Острожские заказывали свои портреты, приезжая в Краков, другие города.

Тогда она загорелась:

— Давай и твой закажем?!

Он начал отказываться, но потом согласился при условии, что на холсте они будут вдвоем. Однако Беата настояла:

— Повенчаемся, тогда можно и вдвоем. А пока пусть тебя нарисуют.

Словно чувствовала, что потом будет поздно. Илья согласился. Нашли художника. Фамилию его она забыла. Да, видимо, и не слишком известным был. А вот портрет получился хорошим. Особенно глаза. Выразительные. Будто пронизывают насквозь.

Тогда этот взгляд ей, по правде говоря, не очень нравился. Казалось, нет в нем искренности, доверия. Но прошло время, не стало Ильи, пронеслись годы, будто резвые кони, и поняла она, что муж таким ей еще больше нравится. Словно издали, из неизвестности всматривается в свою жену, пытаясь узнать, как живет она, что на сердце у нее, что тревожит.

Как же она не догадалась в эти минуты, наполненные нелегкими размышлениями, обратиться к нему, поговорить, посоветоваться. Подошла к портрету. Показалось, что Илья хочет что-то сказать. Но, как ни силится, ничего не получается.

— Ильюша, — начала просить. — Не мучай меня, хоть слово скажи.

Просит и плачет, слезами заливается. Но не легче от этого становится, наоборот, еще больше тоска гложет и появляется какая-то внутренняя боль — такая ноющая, что никакого спасения нет. Только и остается переждать ее. Да как переждать, когда и конца-то ей не видно?

— Ильюша! — заломила руки Беата. — Неужели не видишь, как тяжело мне. Помоги, прошу, больше не на кого надеяться. Все только поучать норовят, но никто, ни один человек не удосужился понять, что на душе у меня.

Плачет княгиня, лицом прислонясь к портрету. Так тесно прижалась к холсту, будто чувствует теплого дорогого ей человека. И кажется Беате, что уже не только тепло от портрета исходит, а будто дыхание чувствуется.

Подняла голову, вгляделась в облик Ильи…

Трудно поверить, но шевелятся его губы. Едва заметно шевелятся, словно отозвался он на просьбу и хочет что-то сказать.