Книга Ожерелье княжны Гальшки, страница 42 – Александр Мартинович

И понимал, что от этого ему не легче. В мыслях не мог относиться к невестке иначе, как к родственнице. Но у Беаты, оказывается, на этот счет свое мнение. Правда, она долгое время, понимая пикантность ситуации, боялась в этом открыться. Однако недаром говорят: нет ничего тайного, что не стало бы явным.

Все это еще больше усложняло и до того непростые взаимоотношения с княгиней. Хотя был уверен: что бы ни случилось, он никогда не позволит себе проявить иные чувства к Беате. И не только во имя памяти брата не переступит незримую черту. Ему было чуждо и противно все, что приводило к безнравственности, вседозволенности, на чем лежала печать греховности.

А в это время Беата уединилась вместе с дочкой. Они выбрали уютное место, где росли плакучие ивы, своими долгими ветвями касавшиеся воды в пруду.

Стояла теплая, солнечная погода. Такая бывает обычно на исходе лета, когда совсем не ощущается зной, но воздух еще достаточно нагрет, наполнен живительной свежестью. От этого легко дышится и хочется подольше находиться наедине с природой. А еще с некоторой грустью думается не только об уходящем лете, но и о проходящих годах, неизменно приближающих к старости.

Беата с каждым прожитым годом все отчетливее это понимала. Но не за себя боялась, а за дочь. Эта боязнь была связана с тем, чтобы ни при каких обстоятельствах не прогадать, выдавая ее замуж. Об этом, конечно, рано было еще думать, но подобную мысль княгиня никогда не отгоняла от себя. Не отпускала от себя и теперь.

Гальшка заметила, что мать внезапно стала грустной:

— Чего печалишься, мама?

— О тебе думаю, доченька?

— Обо мне?

— А о ком еще?

Беата, что в последнее время за ней замечалось редко, нежно обняла дочь. И, словно чувствуя перед Гальшкой вину, призналась:

— Ты не обижайся на меня, что часто бывает не до тебя.

— Не обижаюсь, — ответила Гальшка и со всей своей искренностью заметила: — Мне и с дядей Константином хорошо.

Княгиня не сдержалась:

— Опять этот Константин!

Гальшка спросила:

— А разве он плохой?

Беата поняла, что не надо было это говорить при дочери.

— Дело не в том, плохой твой дядя или неплохой.

— Тогда в чем?

— Понимаешь, я твоя мама. Кого надо больше любить? Меня!

— А я тебя и люблю, мамочка. А еще дядю Константина.

— Спасибо, доченька, — находясь в хорошем расположении духа, княгиня не стала уговаривать ее реже встречаться с дядей, отнеслась к этому спокойно: — Разве я против, чтобы ты бывала с дядей?

Произнеся это, она внезапно загадочно улыбнулась:

— А поскольку мы любим друг друга, у нас обязательно должен быть секрет.

— Секрет? — переспросила Гальшка. — Это так интересно! Какой?

— А ты никому не расскажешь?

— Никому-никому! — Гальшка все еще находилась в том необыкновенном состоянии, когда тайна, ожидающая тебя, по-прежнему будоражит сознание.

— Готова поклясться?

— Клянусь, мама.

— Тогда слушай.

Беата сняла с шеи ожерелье:

— Видишь, доченька, какая красота?

Гальшка внимательно всматривалась в тончайшие нити из жемчуга, мастерски сплетенные так, что они образовывали дивный узор.

— Это ожерелье венецианской работы, — пояснила она дочке. — И нет ему цены.

— Такое дорогое? — удивилась Гальшка.

— Не только поэтому. Его когда-то подарил моей матери, твоей бабушке Катажине Костелецкой, король Сигизмунд.