Книга Верхние и нижние, страница 63 – Галина Калинкина

Зацепив на все крючки цветастую кофточку на ватине да накинув вязаную шаль, пригасила свет настольной лампы, стала медленно, покачиваясь, выбираться со второго этажа по крутой, в два пролёта парадной лестнице. Она скажет ему, что жить счастливо можно, делая добро, не обижая людей. Скажет и вернётся к себе. Шла, репетируя речь и одновременно молясь, хоть бы никого не встретить из домашних и прислуги. Сердце колотилось громче каблуков, где один с надбавленной высотою. Дом спал, собаки нету. Не спалось, похоже, лишь Огоньку: из-под двери её спальни виднелась полоса света. Лестница освещена люстрой на подвесе. Огонёк, поди, станет ещё спускаться за чаем. Неслышно дошла Тася до последней ступени, остался шаг в тёмный полукруг залы. Но тут донёсся шум сливаемой воды – кто-то есть в уборной привратницкой. Прижалась к ореховой панели спиною, мрак под лестницей укрыл её. Квадратик света от витражного стекла прокатился по полу, дверь захлопнулась, и свет погасили, повернув выключатель. Выждав минуту, закачалась дальше по коридору в привратницкую. Отвела чугунную щеколду, входная дверь на крыльцо протяжно заскрипела, напугав. Но больше Тася напугалась порыва Власа: тот вдруг бросился вверх по ступеням и крепко обнял. У Таси закружилась голова – да, Влас победил.

Огонёк наверху, переодеваясь ко сну, расчёсывая перед зеркальным трюмо путающиеся на концах кудри, рассудила и решила вовсе никуда не выходить этой ночью. Ругала себя за слабость: в суматохе пожара проявила благодарность. А теперь, когда всё улеглось, остыло, – одумалась. С секретарём Лампы при свете дня объяснится как-нибудь.

Откинула покрывало, хотела лечь – назавтра трудный день, новая жизнь. Но вдруг потянуло поделиться с Тасей тем, что, окончательно повзрослев на курсах, стала отходить от своей дурацкой детской влюблённости в истопника. Отходить стала из-за случая с котом под подолом тёткиной юбки и даже раньше. Издевательство над Гермогеном усилило охлаждение. А сегодняшнее задымление не затмило, а развеяло сомнения и окончательно отвернуло. Бывает, что дым, сгущаясь, развеет бо́льшую мглу.

Вот прямо сейчас рассказать про себя прежнюю, Власову, и себя нынешнюю, ничью. И пусть Тася ругает, так и надо, так и надо. Под дверью Тасиной комнаты слабая полоса света, должно быть, всё про Гринёва и Машу читает. «Тасечка, не спишь?» Нет ответа на стук и вопрос. Постель не разобрана. На столике прикроватном лежит маленький дорожный образок, а рядом «Капитанская дочка». Из книжки выпала записка: «За час до полуночи выйди-ка в сад. Ждать буду. Влас Никаноров Асинкин».

Агния вернула записку на столик, постояла, оглядывая комнату. Выходя, плотно закрыла дверь за собою. На своей и вовсе задвинула миниатюрный латунный шпингалет. Гудели ноги от бегания по улице в поисках Пенелопы. Собака, должно быть, куда-то забилась в саду, то ли испугавшись дыма, криков пожарного расчёта, то ли из вредности и обиды, когда людям оказалось не до неё. Трудный день, пожар, пропажа собаки. Нелепое свидание. Теперь вот Тасина тайна. Вспомнились слова отца о «состоянии разобранности на части». Легла в постель ничком, чувствуя, что окончательное взросление – вещь болезненная.

Дневник отлучившегося

Вчера посетил Московскую купеческую управу и Торговый банк, где многие из знакомого мне староверского купечества держат свои капиталы. Сегодня съездил в Землеустроительную комиссию, в адвокатскую палату. Уладил дела с завещательными распоряжениями и наследством младшей дочери. Вышел от присяжного поверенного с пустыми руками, кое-что городу завещал, всё моё теперь у Илюши и Агнии. И дачу в Вишнях отписал, за собой ничего не оставил. Законником Хлебовым, зятем моим, факт зафиксирован в конторе, чин чином. Надеюсь, не выгонят дети отца, доживающего свой век. Пустые руки. И такое облегчение вдруг. Осталась у меня одна твоя могилка под Преображенской часовенкой.