Книга Верхние и нижние, страница 61 – Галина Калинкина

Когда подъехала вызванная соседями команда Сокольнической пожарной части, дело было кончено. И кончено благополучно. Манечка отпаивала Глеба, глядевшего на всех красными, как у кролика, глазами: я всё правильно делал, всё правильно, там само оно, само. Гермоген неурочно задал овсу лошадям, не зная, как отпраздновать радость избавления от пожара, способного – втустепь – перекинуться и на конюшни. Удостоверившись, что открытого пламени нет, отворили наконец все окна в доме. Прислуга сокрушалась: вот как без опытного истопника-то, едва рассчитали того, и беда пришла.

После дневного происшествия дом Грибовых затих прежде обычного. Верхний свет не погашен, но хождения, смеха, привычных разговоров за вечерним чаем в столовой нет. Все по своим комнатам. Грибов в кабинете, ему доложено о происшествии, и не один раз. Макрина Фелицатовна наверху и рано в постели. Прислугу не видно, должно быть, каждый при своих делах. Огонёк с Тасей рано расстались, пожелав друг другу спокойной ночи. По дому струился лёгкий запах невыветренной гари. Спали птицы за голубыми занавесками. Но людям никак не спалось: чья же рука сотворила?

Агния сидела, не переодеваясь, на краю кровати и спорила со своим отражением в створке зеркального трюмо: идти – не идти. Бледное лицо, рыжинка в волосах в ночи потускнела. Отчего дурное настроение? Потому что чувствует, происходит что-то неправильное. Нехорошо таиться от подруги. Нехорошо прятать свои чувства от отца. Нехорошо любить низкого, подло поступающего человека, а заслуживающего уважения подначивать и дразнить. Нехорошо самой в себе не разбираться. Нехорошо замыкаться, будто ребёнок, на том, что внутри, когда утром у тебя первый день на службе в госпитале и начало взрослой жизни. Она весь вечер опасалась, что Тася позовёт к себе посидеть перед сном, но та не позвала. Часы на комоде шли, едва слышно чиркая стрелками по циферблату, и показывали без четверти одиннадцать.

Ртищев, отмывшись от сажи, у себя в комнате утюжил белую сорочку, будто в уличной ранней тьме можно разглядеть складки и помятость. Но если от людей тьма и скроет мятое, самому неопрятность нестерпима. Сверху надел френч, застегнув почти под стоячий воротник, оставив ворот лишь на две пуговицы свободным. Чем ближе подходил вечер, тем сильнее возрастало его волнение: вызван к Максиму Андреевичу. Волнение не удалось скрыть даже на докладе у патронши.

Евлампия Павловна, не удовлетворившись слухами и пересудами, вызвала секретаря в подробностях узнать о переполохе в Малом доме. Евлампия прохаживалась между сидящим в кресле супругом и стоящим секретарём, с рассказа о суматохе перейдя на недальновидность поступков и болезненную отрешённость Максима Андреича. Негодовала из-за отказа Грибова-старшего заявлять в полицию на бывшего истопника, имея на его счёт подозрения. Илья Максимович соглашался с супругой, Ртищев молчал, выдерживая нейтралитет и поглядывая на ковровые часы, которые то и дело загораживала головка с марсельской волной, подчёркивающей хрупкость женской шеи. Казалось, Илья восхищён тем, как соблазнительно Лампа нервит, и даже не собирается вступаться за отца. А Ртищеву не по рангу вмешиваться – тут семейные дела. Насладившись описанием несостоявшегося пожара, осудив за глаза свёкра и находя одобрение мужа, Евлампия принялась расспрашивать о собаке, кто тут причиною. И, не получив вразумительного ответа, отпустила секретаря, предварительно уточнив расписание на завтра. Секретарь на память назвал две поездки и два приёма дома.