Книга Верхние и нижние, страница 147 – Галина Калинкина

— И вы за меня слово готовы дать?

— А что?.. И дам. Говорю, глаза у вас хорошие, со светинкой. И как вы во враги попали с такими-то глазами?.. Как не чувствуете эру перемен и возможностей? Эру равенства и братства.

— Простите, а какая прежде эра была?

— Эра ретрогрессии. Так агитаторы сказали.

— Дураки агитаторы.

— Эх… Ну… Ведь для всего человечества бьёмся, чтобы все как один в одно дыхание, понимаете? Так и будет, как большевики бают. А кто не верит, те – люди с психологией среднего разночинца, без мысли высокого полёта. Чудно́ мне, говорю, ага. Вот завтра приду зарисую, без мундира даже лучше. Вижу, нынче засыпаете…

— Давайте тогда произведём натуральный обмен: я вам – книжицу, а вы – рисунок.

Ртищев достал из портпледа книжку.

— Анне-н-ский. «Кипа-ри-со-вый ларец». Стихи… И не жалко вам? Ну, благодарствуйте, читать я люблю. Вы всё же бросьте гордость свою. Нету унижения тут. Подумаешь, суп по счёту ложками. Я, бывает, по три дня не ем. Подумаешь, солнце им закрыли во дворе-колодце. Солнце и суп – мелочи. То ведь за ради будущей светлой и радостной России. И потому нужно металл ковать в душе, души должны стать железными.

— Опорожняться под приглядом часового тоже ради вашей светлой России? Вшой обрастать?

— Cтерпеть-то можно.

— Малое стерпишь, и большим нагадить не побрезгуют. Сдаётся мне, Капитон, всё тут происходящее – чумная прелюдия.

— Чего ж тут такого?!

— Да недопустимые же вещи! Не мыться который день – норма? Завшиветь – норма? Пить не давать – обычное дело?

— Вы же добровольно пришли.

— Но и уйти хотел добровольно.

— Так-то да… Трудно людям стерпеть. Но ради чего? Ведь каждый должен задуматься про великое хоть раз в жизни! Иначе… чего же… что тут, на земле?..

— Тут предвестники упразднения морали – вот что тут. Позор не в том, что человек унижен, не брит, помят и стоит, как попрошайка, за супом. Позор в том, что без его воли делают с тем человеком. Позор на тех, кто поставил человека в такие условия…

— Идёт эра преображения. А вы какой-то непроходимый пистимист. Доспорим завтра, ага? Утром свет ловчее ловится, приду пораньше… А за книжицу моя вам благодарность… Эх…

На ночь глядя думалось, нет, врёте: солнце – это не мелочь. А посреди ночи Ртищев проснулся от тишины над плацем. Совершенная тишина, от какой сердце заколотилось. Днём – суета и сутолока, днём – чепуха и вздор слухов, вечерами – разговоры о судьбе и воспоминания. А ночью – жилые огоньки караулки или свечение окон солдатской казармы вызывают сосущую тоску по дому, воле, уюту.

Запертые спят сном усталого, вымотанного, обессиленного великана. И кто тут заперт? Как один, все люди долга, чести, присяги, преданности. Разные люди, но общее у них – воинская доблесть. Истреби их, и кто останется? Так непроницаема мгла, что, кажется, нет никакой возможности выйти отсюда.

Необычная глубинная, ямная тишина во тьме училищного двора-колодца искривила картинку: будто лежат на поле тысячи мёртвых тел. Нету шатающихся в бессоннице. Нету шеренг на водопой. Полная оцепенелая вечность. Жуткое зрелище. Аустерлиц? Мукден? Плевна? Осовец?

Раскаты тишины. Мир почил.

И вдруг кто-то рядом закряхтел, заворочался, а наискосок от того другой обиженно, по-ребячьи всхлипнул. Живы. Или это во сне они живы, да живы ли наяву? Если выживут тут, на брусчатке, под дулами, то, быть может, жить будут долго.