Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
Капитон радовался, что спас рисунки, и принялся за новый: под его карандашом возникала гроза над Москвой и скрюченные тела под чёрным небом, а ещё ходящие босиком, обнимающие себя руками, скукожившиеся и, наоборот, подставляющие злое лицо ливню, может быть, плачущие – кто же в дожде разберёт. Два часа дотемна на плацу было парко, потом студёность ночи забрала своё. Люди нахохлились, притихли, словно опечаленные пуще прежнего, что и природа против, не с ними. Люди перебирались на островки, откуда стекли ручьи, оставляя пятна просохшей брусчатки. «Вот и обмыли нас перед смертью». Притих караул. Иные из караульных и сами попали под ливень наравне с задержанными, другие видели в картине скопища вымокших людей что-то неправильное, ненормальное, могущее произойти и с ними. Той заварушкой у цейхгауза, как выяснилось, была толкотня с красными курсантами за проход внутрь здания. Курсанты дрогнули под напором, но примчались солдаты на подмогу. Штыками отогнали толпу от дверей: они готовы были мокнуть сами, но не дать поблажки офицерью. К тому же, впусти задержанных в спальни и аудитории казармы, так и не соберёшь их: как углядеть за тысячами людей, десятки или сотни которых отлично знают расположение, все закутки, ходы в подвалы и на чердаки. Кто-то из охраны зычно крикнул: «Пшу дают! На-а-а-а-а…летай!» Но никакого движения в сторону кричавшего не образовалось. Никто не ринулся. Люди вяло копошились над мокрым бельём, потеряв силы, смыслы, отчаявшись удержать надежду на благополучный исход. Китель Ртищева распластали на карнизе, но понимали, что высохнет нескоро. Несло сыростью и потом. Рядом крутился Капитон с виноватыми глазами, будто это он грозу в город привёл. Уселся на корточки возле Ртищева. Тот сидел, упираясь спиной в стену, положив руки на колени и смотрел вперёд, но, казалось, смотрит куда-то назад, далеко-далеко. Капитон заговорил первым: — А я бы из Чикиревки не выбрался. Кабы не красные активисты, не поворот в сторону крестьянина, так бы и пахал на помещичьем наделе. Рисовал я с дитячьих годов. Ложки раскрашивал, петухов, свистульки. На ярмарке в Тамбове торговали. Там как-то портрет одной барыни сделал – вот она мне и сказала: ты, говорит, Капитон Хрисанфов, есть художник. Иди, говорит, в город, в школу искусств. Это ещё до первой революции, до февраля. Куда, говорю, мне, говорю, работать надо. А она портретик забрала, заплатила с лихвою. — И вы поехали? – полюбопытствовал из вежливости Ртищев. — И нет, пахать надо. А как активисты пришли в Чикиревку комячейку выбирать, так сразу с революционной прямотой спросили: «Чего делать умеешь, товарищ?» А я с революционной прямотой ответствовал: «Рисовать бы мне». Они говорят, поезжай, говорят, в Тамбов или в саму Москву, помещик пущай сам на себя пашет. — Опять не поехал? — Не, тут решился. В город перебрался. Поступил в школу ваяния и живописи. И даже говорить по-иному стал, слышите, как говорю? По-городскому. И много слов новых выучил. Оченно мне тутошняя жисть нравится. Не то что город, не. Так-то я деревню люблю. А нравится, как бурлит всё, времени нехватка. На моих глазах строится новое общество, где людей уравняют. — Так-то и уравняют, под гребёнку? — Ну как вы не понимаете?.. Как же объяснить… |