Книга Голое поле, страница 91 – Галина Калинкина

Родион сам с трудом понимал, чем сможет помочь без плана. Но тут Крахмалов пошел с козырей: вытащил карточку из-за пазухи.

— План-то он припрятал. А меленку снял на дагеротип и запамятовал. А приказчик евоный достал, за небольшую мзду. Гля, кака красавица.

Увиденное Родиона поразило. На карточке бревенчатое здание в шесть этажей, в шесть рядов окон, со скатной крышей, с каменным крыльцом входа, с тремя амбарами полукругом.

— И амбары ваши?

— Амбары что? Тьфу. Мельница – нещечко.

Теперь Родион более убедился в своей правоте: призывал артельщиков сброшенные в кучи бревна разбирать по калибру, не теряя времени в ожидании купца-давальца. Сам стал подбирать схожие и как рисунок из спичек складывать, но не на столе, а на поместительной поляне. Его сперва поддержали, вовлеклись, а после явился рядчик – артельный старшой – и велел работы прекратить. Рядчик – суровый дядька с оспинами на лице – к Родиону отнесся настороженно, но вежливо. Ровню, должно быть, и обматерил бы, и взашей выгнал, а тут щурился, цыкал да покрикивал на своих. Сыну затрещину при всех влепил, что привел чужака в лагерь. Всему безобразию конец положил купец Крахмалов и данное им объявление, что из Москвы прибыл десятник на стройку – извольте любить и жаловать.

И с началом стройки мельнички потянулись бесконечные гости к старушке-бакенщице, постоялец-то оказался из самой Москвы, да к тому ж десятник, образованный. А в селе девиц на выданье как камешков в Осколе. Благо, что десятника увлек азарт сшить из откалиброванной древесины заводик на водяном двигателе, который станет зерно в муку молоть и кормить округу. А что мельница, как не заводик, да еще такой мощи? Главное, конечно, не стены, а внутреннее устройство цехов. И водяному колесу, и жерновам, и валам со шкивами и ременными передачами надо определить единственно верные места, чтобы весь огромный механизм самотека зернышек сверху вниз заработал безостановочно идеально, чтобы энергия воды и солнца слились в одну оплодотворяющую силищу.

Крахмалов нарадоваться не мог: закипела работа. С села к дамбе ежедневно притекал народ поглазеть. Рассаживались на пригорке и пялились на холм и лагерь перед ним, боясь упустить момент найма. Рябой артельный рядчик опасался сглазу, бурчал: селенный сход устроили, сермяжники. Пущий секрет почтенного сооружения, выигранного в «пулечку», в том, что рублено здание мельницы да гвоздем не тронуто, сшиты шпоном как ниткою все шесть этажей. Родион карточку при себе носил, заглядывал частенько, но больше для других, чем для себя. Сам-то все, что мог уловить по фасадной части, давно уловил, а что еще разглядишь по снимку в одной проекции? Остальное додумал, дочертил и себе говорил: ты просчета допустить не можешь.

Рядчик артели ревновал, жаловался купцу:

— Десятник-то обшибется, ить как пить. Я ему аршинную линейку, веревку мерную саженную – не берет. Складенем и то не меряет, все на глаз. Или так их в столицах учат?

— Он тебе межу чо ли отмеряет на могилу? Здеся тонкая работа, он в голове все смостырил, – отвечал Крахмалов, сам в душе сильно сомневаясь, что сведут венцы под крышу.

— В голове? Инда голова инструмент, не руки? Поглядим, чем дело кончит москвитянин, ить как пить.

Но и рядчик присмирел, когда увидал чертежи мельнички в руках у десятника, что там дагеротип, вот план так план; чертил Тулубьев отменно. А когда десятник убедил Крахмалова потратиться на «паровик» для лебедки и бревна стали подаваться наверх машиной, артельщики посмотрели на Романыча с обожанием. Сам Родион Романыч загорел на ветру, свыкся с сельской жизнью, полюбил ранние купания за селом, близкий благовест по воскресеньям, сон вне дома – на топчане в садовой беседке. Здешняя сельская жизнь напоминала ему родную Журавну. Городская жизнь отошла, потеряла важность. Напротив, мысли о местных неурядицах и учеба занимали все его холостые длинные вечера.