Книга Голое поле, страница 90 – Галина Калинкина

На том они расстались с Валечкой у вагона, не обмолвившись про обручение, не заговорив ни о сестре, ни о Филиппе. Родион даже и глаз ее не искал в толпе. И в Валечкиных глазах не искал ее. Брат сестре не замена. Она счастлива, и ей нынче не до грусти вокзальных проводов. Вагон плавно уплывал из-под кровельного навеса, затихала музыка, мелькали платочки и кружевные зонтики, а Валентин, стоя на одном месте, все уменьшался и уменьшался, дойдя до размеров мальчика-с-пальчик, и после вовсе исчез. Договорились писать. Но Родион про себя знал: не напишет. Надо рвать связи, его одиночеству не под стать сантименты. Валентин Петров навсегда останется в памяти души чистым звуком, прикосновением беспримесной чистоты настоящей мужской дружбы.

— Э, барин, на водочку не подашь? – пробасили над ухом. От резкого разворота лодка закачалась. За спиною подросток в плохоньком пиджачке, драных штанах и босиком.

— Не рано запил?

— В босяцкой жизни быват, – прогундосил мальчишка и уселся на нос «рыбницы», должно быть, обрадовавшись, что сразу не погнали.

— Ты и на босяка-то не походишь.

— Рази на барина похожу?

— Сорочка свежая, а ботиночки под пиджачком на шнурках висят.

— Глазастый ты, барин, – усмехнулся мальчишка. – С родителем раздружился, утек.

— А кто же родитель твой? Дай угадаю. Поп местный?

Парнишка довольно рассмеялся, обошел-таки незнакомца.

— С поповскими робятами мы дружам. А мой папаша рядчик – артелью командувает.

— А что же за артель у вас? Сапожники или рыбаки?

— Строители мы. Мельничу строим. А я в передовщиках поставлен на конопачивание. Токмо досада у нас.

— Что за досада? – заинтересовался Родион.

— А чего ты вызнаешь? – подозрительно спросил паренек.

— Так ты сам ко мне в лодку прыгнул.

Мальчишка снова рассмеялся.

— Сам. Мы с мирскими враждуем… до крови. Мир на артель, артель на мир. Такая тутова жисть.

С пареньком поднялись на храмовый бугор и с площадки возле колокольни взглянули на село; оно вытянулось вдоль берега, но проросло садами глубоко на сушу, облепив листвою холмы и пригорки. А за селом, там, где Оскол запетлял узкой лентой, затемнел омутами, перегорожена его ширина и насыпана дамба. Стало быть, тут мельницу и ищи.

Купец Крахмалов приехал к концу недели. К тому времени у Родиона успели сложиться и расстроиться отношения с артелью. Купец выслушал артельщиков, принял с жалобами сельского старосту и в тот же вечер явился с угощением в дом бакенщика.

— Спасай, батюшка. Аж с самой Москвы тебя выписал, Школа десятников хвалила, стало быть, есть надежа.

Родиону не по возрасту казалось такое обращение, да ответное уважение надо проявить. За беседой до полуночи прояснилась ситуация. Крахмалов сам не подколозинский, но из местной волости. На Масленицу играли они тесной, сыгранной компанией картежников волостного городишки в «пульку»^[41]. Провизор первым откланялся – захмелел. Вторым сдался почтмейстер – улегся тут же в кабинет на оттоманку. Остались два купца против друг друга, стали в «гусарика» играть, потом распас пошел, раз двое-то. Тут «болвана» не завистуешь, тут на своих картах тянуть приходится. В азарт вошли. И вот Крахмалов под утро выигрывает мельницу. И мельница пошла к часам-луковке и к жеребцу.

Весной понятно стало: мельник знатно приворовывает, на бывшего хозяина работает. Поменяли мельника, да другая беда пришла – в грозу амбар с зерном сгорел. Сказывали, молния попала, хотя пристав менжуется: не видал, говорит, рукотворных молний. И тогда Крахмалов решил мельницу к себе ближе забрать. Остановился на Подколозном. Дамбу к лету насыпали. Мельницу перевезли обозом на конской тяге. А дальше уперлись: кто ставить-то станет? Взялись местные умельцы, но избу срубить – не мельничку заново возвести. Артель из двадцати пяти душ Крахмалов сыскал, репутация знатная, умелые, обмануть не должны. Хотя и не собирали они прежде из порушенного, но готовы на дело стоящее. Давай, говорят, план мельницы. Так план бывший хозяин ни за какие деньги выдать не желает. Артельщики загудели – простой второй месяц. В разгар лета и мир подколозинский запротестовал. Реку, мол, перегородили, рыбу потревожили, а пользы нету, за мукой все одно в волостной город тащиться телегами или втридорога у лабазников покупать.