Книга Голое поле, страница 92 – Галина Калинкина

Лето убежало, опережая стройку, хотя и поспешал рабочий люд. На Яблочный Спас Крахмалов уговорил отвлечься, съездить в соседнее село на винокуренный заводик. Выехали на два дня и там, в другом селе выяснилось, что вся затея ради смотрин строилась: Родиону показали самую сватанную девицу в округе, дочь хозяина винокурни, а всему семейству – его самого, смышленого городского десятника. Семейство осталось довольно: видный, статный. А десятник заскучал и торопил купца обратно, домой в Подколозное, смотреть, что там в их отсутствие наворотили. «Домой» – слово-то какое, хваткое. Схватит и не отпускает, хотя дом и меняться за жизнь может не по одному разу. По приезду в Подколозное старушка-бакенщица расспрашивала: вышло ли сватовство. Видимо, доложить требовалось местному обществу итоги вояжа.

В конце августа пришло первое письмо от Валентина Петрова. Письмо восторженное и выразительное. Валентин изложил, как счастливо прошло его лето, описывал строительный процесс дома пересменки на сортировочном узле. Хвастал, что убедил архитектора и добился выделения площадей под «комнаты тишины» – библиотеку и шашечную. Потом Валечка перешел к новостям Дома трезвости. А новости таковы, что дядя ошарашен ситуацией. Исчез Тюри. Ночью. Последний разговор старшего ординатора с доктором шел о марке с изображением Васи-босоножки. Тюри наотрез отказался признавать, что марка у него. Выговаривал доктору, что тот его зазирает. Пенял на напрасную обиду, инсинуации. Подвел к извинениям за напраслину. Доктор прощения просил, а тот утром пропал. Не обнаружился и на третий день. Тогда Арсений Акимович съездил к профессору Брусникину. Оказалось, в психбольнице на Матросской Тишине сотрудника с такой фамилией вообще не числилось и Тюри они прошлой осенью не направляли на Преображенский Камер-Коллежский вал. Вернувшись, доктор продолжил расследование в своей вотчине. Обыскали комнату старшего ординатора во флигеле – ничего. Допросили персонал, не замечал ли кто что особое в последнее время. Все – в отказ. Но потом комендант привел плачущую сестричку, сильно окающую, из Сормова. Выяснилось, Тюри отливал спирт в изоляторе и в перевязочной, заставлял молчать. Сам ставил ее красной помадой отметки на стеклянной колбе и докладывал доктору о воровстве и естественной убыли спирта. Потом пошли другие улики: у Ямщикова отобрал деньги, оставленные больному в посещение родных. Метранпажа, под видом якобы прогулки, водил на улицу Девятой Роты, в доходный дом, где работала типография мануфактурщика Горбунова. Метранпаж познакомил Тюри с типографщиками, своих повидал. Причины прогулки на Девятую Роту и интереса к типографии остались невыясненными. Всеми этими событиями Арсений Акимович был раздавлен. На рассказе о терзаниях доктора письмо заканчивалось, ничем не намекая о существовании в мире Женечки Вепринцевой.

Странные дела, происходящие в Доме трезвости, естественно, задевали Родиона, но под натиском собственной ежедневной жизни отступали на второй план. Будто стоит где-то град Москва, патриархальный и исконный, но трещавший под нововведениями, а есть города поменьше, местечки полютее, не собирающиеся менять своего уклада ни за ради кого. И помимо всего идет параллельное, пульсирующее сиюминутное существование, доказывающее тебе, что ты сущ, прощен и все еще облюбован жизнью.