Книга Великолепная Софи, страница 80 – Джорджетт Хейер

В последний момент о своем намерении присоединиться к компании внезапно объявил Хьюберт, сказав, что и он тоже хочет увидеть жирафа. Софи взглядом заставила его замолчать, а поскольку его мать не сообразила, о чем это он говорит, но сразу же начала выражать свой восторг по поводу его участия в поездке, неловкий момент прошел незамеченным. Мистер Ривенхолл, поприветствовав сэра Винсента Толгарта с безупречной любезностью, вступил с ним в беседу, в то время как три дамы, которым предстояло ехать в ландо, устраивались в нем, причем мисс Уорэкстон усиленно просила позволить ей занять обратное место, но Сесилия настаивала на том же.

Все, казалось, предвещало целый день удовольствий, но тут мистер Фовнхоуп вышел из-за угла на площадь, увидел кавалькаду и сразу же пересек улицу, направляясь к ним.

На лице мистера Ривенхолла появилось суровое выражение; он осуждающе стрельнул глазами в сторону Софи, но она только покачала головой. Мистер Фовнхоуп, поприветствовав леди Омберсли, поинтересовался, куда она направляется. Узнав, что компания едет в Мертон, он только произнес по латыни:

— Nolumus leges Angliae mutari^[2].

— Очень вероятно, – не поняв смысла, все же ответила леди Омберсли, почти не скрывая своего раздражения.

Мисс Уорэкстон, которая никогда не могла воспротивиться искушению показать свою превосходную образованность, весьма любезно улыбнулась мистеру Фовнхоупу:

— Вы правы. Легенда гласит, что король Джон ночь накануне подписания Великой хартии вольностей провел в монастыре. Весьма знаменательное с точки зрения истории место, поскольку говорят, там произошло убийство Сенулфа, короля Уэссекса. Место это вызывает, естественно, и более близкие исторические ассоциации, – добавила она, но уже сдержаннее, поскольку эти более близкие исторические ассоциации прискорбно включали упоминание весьма неприличной женщины.

— Нельсон! – воскликнул мистер Фовнхоуп. – Романтичный Мертон! Еду с вами.

И он тут же забрался в карету и занял место подле Сесилии, улыбаясь леди Омберсли ангельской улыбкой.

— Теперь я знаю, каково было мое желание. Я не имел об этом никакого представления, когда вставал в это утро с постели, но меня переполняла смутная неудовлетворенность. Я еду в Мертон.

— Вы не можете желать ехать в Мертон! – сказала смущенная и расстроенная леди Омберсли, надеясь, что Чарльз не заставит ее краснеть, как-нибудь резко оборвав этого навязчивого молодого человека.

— Но я желаю, – объяснил мистер Фовнхоуп. – Там будет зеленая листва и зелень кругом, а я полагаю, именно этого моя душа и жаждет. Сесилия со мною в Мертон направляется. Где цветут нарциссы, и течет река, что в народе издревле Уондлом называется, и под солнцем ласково плещется слегка… Какое уродливое слово – Уондл! Как оно режет слух! Почему вы, нахмурившись, глядите на меня? Разве мне нельзя поехать с вами?

Это внезапное превращение углубленного в свои мысли поэта в обаятельного мальчишку поколебало леди Омберсли, и она попыталась, как можно ласковее, объяснить ему:

— Я уверена, мы с удовольствием взяли бы тебя с собой, Огастус, но собираемся посетить маркизу де Вильясаньяс, а она не ждет тебя с нами.

— Ну надо же, – воскликнул мистер Фовнхоуп, – какое красивое имя! Вильясаньяс! Какое сочное! «Испанка, в наряде роскошном. И ярком, бриллиантов не счесть. Что только в грезах можно представить. Но глаз не отвесть!»