Книга Елена Троянская. Возмездие, страница 140 – Сьюзен Уилсон

Когда попытался высказаться Одиссей, он потерял всякое терпение.

— Кто руководит этим походом? Не ты, Одиссей, и, уж конечно, не этот фессалийский дикарь, что сидит и дуется в своей хижине. Я не буду потворствовать его поведению школяра. Я что, должен сюсюкать с ним, пока он не прекратит истерить? Да его надо выпороть за вероломство.

Этот рассказ принес мне некоторое удовлетворение. Предводители оставались на моей стороне, но, похоже, не могли открыто бросить вызов Агамемнону.

Нестор, Одиссей и я продолжали в упор смотреть друг на друга. Я напрягал слух, стараясь уловить хоть какие-то звуки внутри укрытия Агамемнона. Брисеида, наверное, у него. Возможно, моет или готовит ужин. Или хуже – терпит его омерзительные прикосновения. А возможно, ему не приходится брать ее силой. Она могла и принять его. Как еще выжить рабыне? Ей ведь удалось поменять взгляд на то, что с ней сделал я.

Я устало пожелал Одиссею с Нестором спокойной ночи. Но не успел сделать и пятнадцати шагов и скрыться из поля зрения этой парочки, как понял, что ко мне кто-то бесшумно подкрадывается.

— Разве ты его не убьешь?

Я резко повернулся и оказался нос к носу с Неоптолемом.

— Откуда ты взялся?

Он отмахнулся от вопроса своей тонкой рукой. Его бледное лицо подрагивало от предвкушения.

— Он скоро уснет. Пусть проснется и увидит, что ты стоишь над ним, а твой кинжал у него в кишках. Или он может принимать ванну. Тогда он будет беззащитен. Ты сможешь перерезать ему горло.

— Убить человека, когда он не способен себя защитить? Как ты до такого вообще додумался?

Его лицо сморщилось.

— Так для чего мы тогда здесь?

— Уж точно не для воплощения твоего отвратительного плана, и я не просил тебя составлять мне компанию. Ты, парень, меня опозоришь, если когда-нибудь отберешь чью-то жизнь таким вот способом. Ты больше не будешь мне сыном.

Неприкрытая злоба в его глазах меня напугала.

— Ах, Неоптолем, возможно, ты не виноват. Просто ты еще не понимаешь законов честного боя, вот и все.

Сын пожал плечами.

Я по-отечески погладил его по резко выступающей лопатке.

— Завтра потренируем с тобой метание копья. Идем, я устал. Давай вернемся в укрытие.

— Давай. Мы же не хотим, чтобы Патрокл из-за тебя забеспокоился.

Храм Девы стал еженощным убежищем Елены. Вместо того, чтобы лежать в объятиях мужа, она стояла перед холодным Девичьим камнем, озаряемая мерцающим светом факелов во внутреннем святилище. Ее ладони были молитвенно прижаты к небольшим выступам, напоминающим колени.

Еленина мольба была неизменна, как древний байтил:

— Дева Заступница, разве ты не жаждала взять на руки младенца? Пришли ко мне Гермиону. Позволь мне снова стать матерью.

Она искала на бугристом каменном лице малейший признак сочувствия, который было невозможно углядеть глазам, наполненным отчаянием меньшим, чем у Елены. Может, права была Андромаха и раскаяния ахейской шлюхи недостаточно для того, чтобы растрогать каменную деву?

— Подай мне знак, Заступница.

Елена всматривалась и всматривалась своими сухими, воспаленными глазами. Время ползло медленно. Но для богов и смертных оно течет по-разному.

— Знак, богиня. Хоть что-нибудь. Я клянусь: что бы ни было раньше, я буду любить свою дочь.

Иногда, в исступлении, она, скорчившись на каменном полу храма, покачивалась, как когда-то сама покачивала на руках Никострата. Никто ее не беспокоил и ей не досаждал. Храм оставался только в ее распоряжении; когда бы она ни зашла туда, там не было никого, кроме служительниц и Аматы. Троянцы избегали не только ее. Они верили, что из-за того, что к Деве ходит ахейская разжигательница войны, богиня пребывает в плохом расположении духа и не услышит их просьб.