Книга Искатель, 2011 № 02, страница 26 – Алексей Шолохов, Владимир Лебедев, Станислав Родионов, и др.

— Леха, тебя же станут искать...

— Кто? Дарья в милицию не пойдет. Убийц не ищут, а уж самоубийц...

В основе жалости лежит умение войти в положение того, кого жалеешь. Но что значит «войти в положение»? Видеть его глазами, слышать его ушами, жить его ощущениями. Так перевоплотиться я не мог, поэтому Алексея не понимал.

— Леха, а как же ты свою дачу сжег?

— Веришь, сам не пойму. Выпил всего бутылку пива, не курил... Гляжу, а чердак пылает...

Леха замолчал, видимо, соображая, как все это могло с ним произойти. Я же молчал, переваривая информацию и прислушиваясь к зимней тишине. Где-то далеко затрещал мотоцикл — участковый возвращался.

Леха тоже услыхал стрекот:

— Ну, буду здесь сидеть и ждать.

— Кого?

— Дьявола.

— Зачем он тебе?

— Чтобы продать свою душу.

Он встал у окна. Я тоже подошел. В садоводстве посветлело: луна — гладкая, яркая, четко-круглая и близкая, — палкой достанешь. Из-за лунного света ель казалась непроницаемо-черной, точно я смотрел не на живое дерево, а заглядывал в бездну.

— Ее боюсь, — почти шепнул Леха.

— Кого?

— Эту ель. Она шевелит ветками, будто меня подзывает.

— Это ветер...

— Нет, там в самой гуще живет птица.

— Да какая же птица станет жить на елке зимой?

— Не знаю, крупная, пестрая...

Вернулся лейтенант. Мне хотелось спросить, какие большие пестрые птицы живут на его участке, но к нему имелось дело посерьезней. Я сжал Лехино плечо и сказал, как приказал:

— Алексей, сейчас участковый подкинет меня до электрички, а затем отвезет тебя в больницу.

— А потом, потом что?

— Будем думать.

Участковый начал что-то подкручивать в мотоцикле, мне же ничего не оставалось, как разглядывать пожарище. От него до сих пор несло обожженной глиной и застойным дымом.

Я вот размышлял о судьбе... А ведь так просто — судьбу выбираем мы сами. Алексей Ладошин, мой полевой напарник, показал, как это делается. Перед каждым из нас идет калейдоскопический ряд ситуаций, дел, людей, обстоятельств, только выбирай. Вот Леха и выбрал...

— Лейтенант, а отчего все-таки дом загорелся? Я так и не понял.

— Это надо к Степанычу, сторожу. Он мне какую-то лабуду на уши вешал.

— Он в городе?

— Нет, живет постоянно в садоводстве. Сейчас мы к нему заскочим.

Сторожка светилась оранжевыми окнами, а из трубы тянулся уютный дымок. Сторож впустил нас почти обрадованно — истомился одиночеством. Не знаю, как он сторожил, но ему было наверняка больше семидесяти. Участковый спросил:

— Степаныч, ружье не потерял?

— Казенная же вещь.

— Тогда расскажи следователю, как сгорел дом Ладошина.

Старичок провел нас на кухоньку, поближе к плите. И тут пахло вареной картошкой и солеными огурцами. Только мы уселись, как он нас огорошил:

— Как сгорел дом, я не видел.

— Степаныч, надумал дать ложные показания? За это статья предусмотрена, — сурово предупредил участковый.

— Ая тебе как говорил? Народ сбежался, пожарных вызвали, я и ушел — у самого плита топилась.

— Что же вы запомнили? — пора было и мне вмешаться.

— Запомнил, как дом подожгли.

На мое лицо легло столько радости, что морщины сторожа разгладились отраженно. Ясно, как горело, если все сгорело; в конце концов, неважно, как горело, куда важнее, как загорелось, кто поджег. Слова Степаныча оживили мои подозрения: кто поджег, если не Борис Борисович?