Книга Искатель, 2011 № 02, страница 27 – Алексей Шолохов, Владимир Лебедев, Станислав Родионов, и др.

— Итак? — поторопил я.

— Подожгли чердак.

— Каким образом?

— По воздуху.

— С вертолета, что ли?

— Нет, птица.

— Что «птица»?

— Подожгла.

— Спичкой чиркнула? — не удержался лейтенант.

— Нет, принесла в клюве.

— Да что принесла-то? — начал я раздражаться.

— Головешку, которая горела с одного конца. И села на крышу дома.

Мое недоумение перешло в бессилие, когда не знаешь, что делать и о чем спрашивать. Дом подожгла птица, в еловой чаще живет птица, на капоте автомобиля Морокко металлическая птица... Слишком много птиц. Абсурдность ситуации участкового не смутила. Допрос дальше повел он:

— Степаныч, а что за птица?

— Я в них не разбираюсь. Покрупнее вороны, цвета пегого.

— И куда она делась.

— Улетела в лес.

— А где же взяла горящую головешку?

— Выходной был, дачники на кострах шашлыки жарили.

Я понял, что больше сторож ничего не знает. Мы покатили на вокзал. Участковый посадил меня в электричку и поклялся, что свезет Алексея в больницу. До самого города у меня в голове крутились истории о птицах: сорока украла золотые часики, орел напал на человека, стая птиц сбила самолет, вороны обесточили целый поселок, какой-то редкий попугай говорит на трех языках, кондор унес ребенка в свое гнездо...

Утром я позвонил Бондареву-Бонду — как следователю, который будет вести дело. Я рассказал, что девушку из машины выбросила Дарья Ивановна, что Ладошин дачу не поджигал и от следствия не скрывается, что организатором фарса с самоубийством является гражданин Морокко... И я посетовал, что когда Ладошин выйдет из больницы, то жить ему негде. Бондарев удивился:

— У него же есть квартира.

— Не сможет он жить с Дарьей.

— А не будет никакой Дарьи.

— В смысле?..

— Я ее возьму под стражу.

— Хватит ли состава преступления?

— Неосторожное убийство, клевета и дача ложных показаний.

Я впервые усомнился в своем праве называть человека дураком. Да, глупцов много, но есть качество, которое дороже ума, — чувство справедливости.

За жизнью Алексея я, разумеется, следил. В силу возможности, потому что за моей жизнью следил прокурор района: не опаздываю ли на службу, не волокичу ли дела, не пропускаю ли сроки следствия, блюду ли все процессуальные нормы... Видимо, прокурор заметил, что меня привлекают не кулачно-пистолетные преступления и даже не миллионные кражи, а дела хоть с каким-то намеком на борьбу ума и характера.

Утром меня перехватили по дороге в прокуратуру и отправили на «жмурика». Жаргон я не люблю, но висевший мужчина, казалось, жмурится от клюквы во рту. Но изо рта торчал язык...

Заурядное самоубийство. В квартире толпились понятые, судмедэксперт, жена удавленника... Теперь слово «заурядное» к слову «преступление» я применяю осторожно. Какая может быть заурядность в смерти человека? Я допросил жену, соседей и его сослуживцев. О погибшем никто слова дурного не сказал. Выпивал редко и умеренно — не больше ста граммов, но вот жену осуждали за борьбу, которую та вела с этими ста граммами не на жизнь, а на смерть.

Перед смертью муж посетил врача. Скорее всего, по просьбе жены, доктор сильно припугнул пациента, сообщив, что его язва со временем непременно перейдет в рак желудка. Человек пришел домой и повесился.

Я сидел в своем кабинетике, обдумывая ситуацию. Есть ли тут состав преступления — доведение до самоубийства?..