Книга Искатель, 2011 № 02, страница 23 – Алексей Шолохов, Владимир Лебедев, Станислав Родионов, и др.

— Лейтенант, а что ты скажешь про Алексея Ладошина, у которого дом сгорел?

— Замечаний не было. Да я видел-то его раза два.

— А жена?

— Солидная дама.

— Сосед их, Морокко?

— Еще солиднее. Это люди не нашего менталитета.

— Что за «наш менталитет»?

— Хамство сплошное.

— Лейтенант, есть информация, что Ладошин сам собственную дачу и спалил.

— Не в курсе, — вяло признался участковый.

До сих пор его ответы были точны, словно он не беседовал, а рапортовал. Если бы я вел расследование и допрашивал бы его, то зацепился бы за этот нюанс и попробовал выковырять из него причину внезапной вялости, как изюминку из теста.

— Пойдем-ка, лейтенант, глянем на пепелище...

Уже стемнело густо. Но сгоревший дом я нашел бы и без провожатого. Кусок черной земли, на котором торчала кирпичная печка с трубой. Пепелище... На соседнем участке высился дом, кажется, желтого цвета, который светлел даже в темноте. Строение Бориса Борисовича. И как это огонь не перекинулся на его хоромы? Видимо, спасла ель, росшая между домами. Высокая, размашистая, угрюмая; без пятнышка снега, отчего чернела угрожающе. Да и стекла окон, будто отражая сумеречность ели, блестели полированным мраком. Я встал под ее колючий шатер. Говорят, есть деревья, которые отсасывают энергию. Что-то под этой елью стало мне не по себе до слабости в ногах. Или на меня так действует черный оконный блеск особняка Морокко? Я глянул на крайнее окно...

За стеклом желтело лицо огромной куклы, которая за мной наблюдала. Да нет, не куклы — она моргнула и пропала.

Мы с участковым взлетели на крыльцо, готовые выломать дверь, но она была не заперта. Идти дальше в темноту было неразумно.

— Бомж вселился, — шепнул лейтенант. — Сбегаю к мотоциклу за фонариком.

Если и бомж, то, похоже, устроился неплохо: тепло, натоплена печь, пахнет вареной картошкой и жареным мясом. Почему только он сидит в темноте? Мы спугнули?

Участковый вернулся мигом, узким лучом фонарика отыскал выключатель на стене и включил свет, слишком яркий для дачной тишины...

Посреди комнаты сидел Борис Борисович, развалясь в плетенном из ротанга кресле. Я глупо спросил:

— А что вы здесь делаете?

— Странный вопрос. Что может делать человек на собственной даче? Но я отвечу: собираюсь ужинать.

— А как же вы приехали?

— На машине. Я ее оставил у будки сторожа, дорогу развезло — не хочу пачкать свою красавицу.

У меня были вопросы колкие. Например, о фиктивной записке, о его визите к матери погибшей... Но они для иного времени и другого места. У Бориса Борисовича имелись вопросы, годные для этого места и для этого времени:

— Господин Рябинин, почему вы занимаетесь этим делом? Вы же не из нашей районной прокуратуры?

Видимо, он разузнал мою фамилию и побывал в прокуратуре, где ему объяснили правила территориальной подследственности.

— А я вас не устраиваю, господин Морокко?

— Почему же... Но меня история с вашим приятелем не касается.

Я чуть было не спросил: «А история с его женой?» Задать вопрос мне помешал легкий и глухой стук, как от упавшей на пол книги. Хозяин объяснил с отстраненным безразличием:

— Ветер за окном... Не желаете ли чаю?

— Нет, спасибо, — поблагодарил я, разумеется, с отстраненным безразличием.

Участковый встал у окна, прислушиваясь, шумит ли ветер за окном. Я же любовался спортивным костюмом хозяина: теплый, ярко-красный, просторный, дорогой, наверное. Почему я его лицо принял за кукольное? Неужели из-за загорелой кофейно-блесткой кожи?