Книга Искупление сына Одина, страница 102 – Mythic Coder

Тор встретился взглядом с Сигмундом, который пробился через толпу. В глазах ярла было много — гнев, усталость, тяжёлое понимание. Но не было одного — удивления. Сигмунд, похоже, лучше многих знал, что даже там, где живут боги, чудо не обязано приходить по первому крику.

Лейф стоял над телом сына, будто никак не мог связать этот неподвижный, распластанный в крови силуэт со смехом, который ещё вчера слышался у очага. Глаза его метались по лицу убитого, по тёмному пятну на снегу, по треснувшей от удара палке, лежащей в стороне. Казалось, если он найдёт правильный взгляд, всё окажется ошибкой, дурным сном, но снег не шевелился, а губы мёртвого оставались открытыми в недосказанном слове.

Потом что-то в нём треснуло. Лейф запрокинул голову к серому небу, поднял руку, сжатую в кулак, так высоко, как будто хотел ухватиться за сам свод мира.

— Кровь за кровь! — хрипло выкрикнул он, голос сорвался на рёв. — Клянусь богами, не успокоюсь, пока кровь Олафа не прольётся за кровь моего сына! Пусть фьорд станет красным, если надо, но долг будет уплачен!

Люди вокруг загудели, как потревоженный улей. Кто-то шагнул вперёд, пытаясь урезонить его.

— Лейф, очнись, — сказал один из стариков, хватая его за плечо. — Сейчас не время рвать дом изнутри, когда Эрлинд уже тянет к нам руки. Война придёт и без наших клятв.

— Нам нельзя ссориться, — вторил другой. — Враг у фьорда, а не у колодца.

Но слова о мире уже не попадали в уши Лейфа. Их заглушал гул собственного горя и гнева, раскатывавшийся в голове громом, перед которым любые доводы стариков казались шёпотом. Он вырвал плечо, продолжая шептать проклятия, уже не разбирая, кому они адресованы — Олафу, богам или самому себе.

Олаф стоял чуть поодаль, лицо его было серым, как зимний камень. Когда Лейф назвал его по имени, челюсти ярко сжались, на скулах заходили жилы. Он шагнул вперёд, уперев взгляд в противника.

— Я не позволю называть своего сына убийцей, — глухо произнёс он. — Он защищался под ударами. Вы сами начали эту драку, сами вытащили нож. Не смей бросать кровь моего рода на снег, как грязь.

В его голосе тоже звучало не только упрямство, но и боль — и страх. Страх за своего, ещё живого, но уже отмеченного этим ударом сына: в глазах людей он навсегда останется тем, чья палка раскроила череп соседу.

— Убил — ответит, — задыхаясь, повторял Лейф. — Если не по-хорошему, то по-нашему. Я добьюсь этого на тинге, или сам возьму своё.

Тинг ещё не был созван, но уже было ясно, что на холме в ближайшие дни придётся решать не только дела между ярлами и Эрлиндом. Свежая кровная обида встала поперёк фьорда, как затянутая верёвка, за которую тянут с двух берегов.

Тор смотрел на Лейфа и Олафа, на женщин, рыдающих над телом, на людей, отворачивающих глаза, будто боялись, что один взгляд сделает их участниками этой клятвы. В груди у него всё ещё дрожала пустота от несостоявшегося чуда. Попытка спасти хотя бы одного человека только подчеркнула, как мало он может сделать против старых, застарелых ран, пущенных в кровь задолго до его падения с неба.

Гром под кожей молчал, оставляя его одного среди криков, клятв и тяжёлых взглядов, в которых уже сплетались в одну петлю и боль отцепившегося дыхания, и та любовь к своему, что так легко превращает соседей в врагов.