Книга Демон играет на нервах. Долго и дорого, страница 17 – Афина Туле

— Неоднозначный выбор. Иди на кухню. И не вздумай отлынивать, иначе выкину на улицу без аккордеона и без штанов.

Я встал, взял инструмент под мышку и, чувствуя на себе насмешливые и жалостливые взгляды немногочисленных посетителей, пошёл через весь зал на кухню. Каждый шаг давался с трудом. Гордость орала внутри, как раненый зверь.

На кухне было жарко, душно и воняло старым жиром, горелым мясом и потом. Повар — толстый орк с огромным ножом в руках — посмотрел на меня с лёгким удивлением, но ничего не сказал. Просто ткнул пальцем в огромное корыто, полное горы грязной посуды.

— Мой. До последнего блюдца. И чтоб блестело, как задница у эльфийской принцессы.

Я закатал рукава дорогого камзола, взял первую тарелку и погрузил руки в тёплую, жирную воду.

Это было… унизительно до тошноты.

Я, который ещё неделю назад ужинал за одним столом с баронами и графинями, теперь стоял в вонючей кухне и оттирал присохшие остатки еды с чужих тарелок. Руки быстро покраснели, спина начала ныть, а в голове крутилась одна и та же мысль:

«Как я до этого докатился?»

Я сглотнул вставший в горле ком, молча закатал рукава когда-то дорогого, шитого серебряной нитью камзола, который теперь выглядел жалко и нелепо. Сделал глубокий вдох, зажмурился и взял первую тарелку, погрузив руки в тёплую, покрытую склизкой серой плёнкой воду. Ощущения были такие, будто я добровольно сунул руки в помойную яму. Жир мгновенно облепил кожу, забился под ногти.

Это было унизительно. До тошноты. До глухого, бессильного скрежета зубов.

Чем я занимался? Оттирал ногтями присохшие, обгоревшие остатки чужого, полусырого мяса и чьих-то недоеденных каш.

Я мыл тарелку за тарелкой, кружку за кружкой, изо всех сил стараясь смотреть только на мыльную пену. Старался не думать о том, что ещё вчера — буквально вчера! — точно такие же оловянные кружки стояли передо мной на дубовом столе, а я, вальяжно откинувшись на спинку стула, требовал повторить эль. Тогда я был гостем. Веселым прожигателем жизни, у которого в кармане всегда звенело золото. Теперь я был прислугой. Самой низшей, бесправной, самой жалкой кухонной молью.

Сзади раздался хриплый, утробный смешок. Я обернулся. Повар-орк, наблюдал за моими мучениями, скрестив огромные волосатые руки на груди. В его маленьких свинцовых глазках светилось искреннее, злорадное удовольствие.

— Никогда не думал, что доживу до дня, когда увижу, как породистый сынок барона Вельдмара моет мою посуду, — пробасил он, сплевывая прямо на деревянный пол. — Жизнь — забавная штука, да, аристократишка? Вчера ты на коне, а сегодня твоя холеная рожа в моем корыте.

Я стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Ничего не ответил. Гордость — глупая, спесивая, абсолютно бесполезная сейчас гордость — всё ещё пыталась держать мою голову высоко. Хотя плечи уже ломило, а пальцы дрожали от непривычного напряжения. Если я сейчас сорвусь и отвечу ему в своем прежнем стиле, этот гигант просто размажет меня по стене, и будет абсолютно прав.

Через какое-то время, когда гора посуды уменьшилась едва ли на четверть, на кухню вихрем влетела служанка — молодая девчонка с растрёпанными рыжими волосами и передником в пятнах от вина. На ходу вытирая руки, она увидела меня и замерла, едва не выронив тяжелый поднос. Её глаза округлились.