Книга Злато Светозара, страница 87 – Аисс Виал

Вызволила сестер из комнаты Веселы трапеза вечерняя в парадном чертоге, где люд весь дворовой сего дня и отужинал, чествуя возвращение князя скромно, но задушевно, поелику первую чарку всем пришлось поднять за здравие старшего Милорадовича.

Опосля трапезы девицы отвели Лагоду в господскую опочивальню и по приказу князя помогли ей приготовиться ко сну. Лагода, слушаясь советов сестры, нрав не выказывала, как оставили её одну, косу послушно расплела и стала ждать мужа, утопая в белоснежных простынях. Лишь сердце было не в ладу с ней — гулко билось, будто хотело выскочить из груди и встретить Гордея раньше, чем он войдёт в дверь.

Долго Лагода прислушивалась к быстро смолкающему шуму чертогов, металась, куталась в одеяло от легкой приятной зноби, дотоль не ведомой ей, но лишь за полночь различила она шаги князя у дверей опачивальни. Лагода замерла, невольно сомкнула веки, прикрыв перепуганные глаза.

Дверь не скрипнула, но все же слабый звук издала, возвестив о прибытии хозяина.

Не спеша Гордей прошел к своему резному ночному столику, на коем покоились свечи, бесшумно затушил их поочереди, оставив лишь один огарок.

Казалось, Лагода мирно спала: волосы по подушке, рука под ланитой.

Однако, когда Гордей окончил снимать с себя одежку, заметил, как ресницы Лагоды вдруг задрожали. Улыбка коснулась уголков его губ. Не спит! Ждала…

Примостившись под одно одеяло с Лагодой, Гордей открыто стал разглядывать её лицо. «Выдаст себя? Или все так же будет робеть спесивица?»

Выдержкой Лагода обладала не абы какой, и все же она подвела её в миг, когда стоило Гордею коснуться пряди её волос у виска, веки Лады вдруг широко распахнулись. Гордей снова улыбнулся.

— Прости. Не успел пожелать тебе доброй ночи, — он склонился, как ей сначало показалось, к её устам, но близ них он остановился и лишь вдохнул аромат её волос, — ромашка и мята пьянят и дурманят! — Гордей с нежностью коснулся устами её лба. — Если бы ты знала, сколько раз я корил себя за данное слово тебе у реки: «… коль обряду быть — боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь!» — князь разочаровано перекатился на спину, доказывая, что слово так и держит, и добавил: — В твоих глазах все еще страх, я буду ждать иного блеска в них.

Услышав вздох Лагоды, как Гордею казалось, вздох облегчения, он снова повернулся к ней лицом и скорее по-отечески заключил ее в объятия.

Да перепутал он, то был вздох разочарования да вздох от обиды на саму себя, некогда спесивицу.

«Отчего же я не смела? Ведь сама виновата! Кашу заварила, мне и расхлебывать! Как признаться, что мил да люб ты, Гордеюшка?..»

Еще долго вопрошала без слов Лагодка, да князя благодатный сон сморил. Измотала его родня непутёвая.

Лагода лежала, прислушиваясь к его дыханию, и внутри неё бушевала целая буря. Она так хотела повернуться и сказать ему всё — что боится, что ждала, что уже не хочет быть вольной, а хочет быть его. Но язык не поворачивался. Тогда она, собрав всю свою смелость, которая всегда была при ней в избытке в спорах и перепалках, но так легко исчезала в минуты нежности, медленно, робко положила свою руку ему на грудь, чтобы чувствовать его биение сердце.

Не просыпаясь, он притянул её чуть ближе, и Лагода не сопротивлялась. Напротив — она сама придвинулась к нему, уткнулась носом в его плечо и, уже почти проваливаясь в сон, прошептала: