Онлайн книга «Злато Светозара»
|
Как сказал последнее слово князюшка, с куста малины ягоду оборвал червлёную да в рот кинул, нарочно причмокивая от удовольствия. Прикусила губу Лагода. Хитёр Милорадович! Ай да хитрец! Да и её родители умом не обделили! Вон как про неё думает! За беспутницу держит! Ей токмо на руку! — Не боишься, что тебя в мужья выберу⁈ Сгорать от стыда заставлю пред людом за моё распутство⁈ — Тебе выбирать, мне — наказывать! Коли правду молвишь — верности не жди, сама же после свадебного празднества жизнь иную познаешь, покаянную, образцовую! — пригрозил словом Милорадович, разочарованья не скрывая. Хладным гласом своим кровь Лагодки застудил, не иначе. Остолбенела Лада. — На цепь посадишь⁈ — опомнилась вдруг княжна. — Наслышаны о нраве Спасовских князей, что греха таить! Посему желаньем не горю женою одного из злыдней быть! — Молва не по лесу ходит — по людям! — заступился за Милорадовичей Гордей. Да напомнил строптивице, что волю не изменит: — А чему быть, того не миновать! — А коли взвою от тоски да пагубным зельем в землю сведу⁈ — До него сперва добраться надобно! Да и некогда тебе будет с тоскую дружбу водить — детишки, что рóдишь, время отнимут, отраду жизни придадут, — слегка оттаял Гордей Милорадович, представив себе картину забавную — Лагоду с кучей Гордеевичей да Гордеевн. — Ну так знай, Спасовский! ТЕБЕ наследников не подарю! — выпалила златовласая — и долой с поляны, в сторону града. — Не зарекайся, Строптивица Светозаровна! Судьба — проказница! — прокричал вслед Гордеюшка. — Зачем звала-то, сладкая? Да в ответ лишь стрекот птиц прошёлся меж древ могучих, от окрика всполошились пернатые. [1] Оный — устар . здесь: одно из значений — других.[2] Речить — устар . говорить.[3] Чернолесье — лиственный лес.[4] Тын -а, мн. тыны́ , м. Частокол или сплошной забор из вертикально поставленных бревен, жердей.[5] Оный — устар . здесь: одно из значений — тем самым. Глава 4 Внучка Даждьбожья Глава 4 Внучка Даждьбожья Своя земля и в горсти мила. Пословица Веселёна удивилась, что Лагода первой к ней в опочивальню заглянула пред вечерней трапезой. Ох уж и хорошенькая Лагода! Сарафан парчовый на ней, жгучей синевой пышет. Неужто смирилась сестрица, рвется гостям показаться во всей красе? — Идём, Весёла! Хочу проститься с жизнью привычною, последний раз взглянуть на чертог родимый, заветы отца внять. Ночь коротка будет — последняя в отцовском тереме! Сна не видать… — Лагодка! Да и в Спасово стены есть! Говорят, ещё какие! И там люд! И там жизнь кипит! А тебе в граде том заправлять ею! Коли желанье в себе пробудишь, — и смолкла на миг-другой. — Батька сказал мне нонче — уступить жениха, что приглянется тебе, — с грустью призналась Веселина, надежды тайной не теряя, что Лагода любым нежным чувствам предпочтёт почёт да славу. Посему и запела: — Огнеслав могуч, старший из братьев, власть в Спасово в его руках хоронится. Крас-и-и-ив, бают… В РАТНОМ ДЕЛЕ нет ему равных. Дома не усидеть яму[1] – земли необхватные стеречь надобно… — Напрямки говори! Огнеслава расписывать не тужься, про его ратную жизнь не ври… мол, глаза мои ЕГО, НЕЛЮБА, и видеть не будут непрестанно. Мне и того часу с лихвой хватит, что доля отведёт с мужем небажанным[2] . Мне Спасовский что тот не мил, что тот постыл! |