Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 67 – Анна Гранина

Артём и Денис одновременно кивают. Оба понимают, что теперь правила игры изменились окончательно.

Я прибегаю к помощи того, кого в суе называть нельзя. Есть у меня такой должник. Теперь его очередь меня выручать. Он из под земли достанет.

Я остаюсь стоять посреди пустого холла. Дом снова превращается в холодную, неживую коробку. Без Вики, он больше ничего не значит.

Внутри гремит только одно слово: найду.

Вика.

— Посмотри на неё! Вот сучка… Опузатилась. Когда успела, тварь?-- незнакомый мерзкий голос рядом.

Чужая рука хватает меня за подбородок, больно сжимает, и лицо запрокидывается вверх. В голове всё плывёт, реальность словно скручивается, рвётся в клочья перед моими глазами. Я пытаюсь сфокусироваться, понять, кто говорит, узнать, рассмотреть, но зрение покрыто пеленой. Сердце, оглушая, стучит в ушах, дыхание прерывистое и тяжёлое. Я хватаю воздух, но он будто не проходит по горлу.

Вокруг холодно и сыро, тело дрожит от холода. Я сижу на каком-то металлическом стуле, ноги и руки онемели. Сколько я здесь? Час? День? Вечность? Я не могу понять, какое сейчас время суток. Меня держали с мешком на голове, и теперь, когда его сняли, я не могу сразу прийти в себя. Свет тусклый, пространство сырое, на стенах тёмные разводы и жуткий запах плесени. Где я?

В животе резко и болезненно толкается моя девочка, словно чувствует угрозу, страх, моё бессилие. Боль возвращает меня к действительности. Моя Надюша. Моё сокровище. Я должна выдержать. Я должна…

— Вика! Вика! Дайте мне подойти! — голос акушерки звучит откуда-то сбоку, встревоженный, прерывающийся от волнения. Елена здесь. Она пытается помочь, но её не пускают ко мне.

— Заткнись! — раздаётся жёсткий, грубый, скрипящий мужской голос. Затем звонкая пощёчина, резкий шлепок, и всхлипывание Елены стихает.

Меня снова грубо трогают, ощупывают, словно я не человек, а беспомощная, неодушевлённая кукла. Чужие руки, грубые и ледяные, скользят по моим плечам, по шее, снова хватают за лицо и встряхивают. Хватка такая сильная, что кости хрустят, и я невольно всхлипываю от боли.

— Очнись, дура! Что застыла, как блаженная? Ты нужна нам в сознании.

Я открываю глаза шире, но взгляд снова расплывается. Передо мной лишь бесформенные тени и пятна. Голова кружится, меня тошнит. Тело не слушается, ватные ноги не держат.

— Встань! — рычит голос снова, и меня резко рывком поднимают. Но ноги тут же подгибаются, и я падаю обратно, чувствуя боль от удара коленями об пол. Сердце колотится бешено, в животе новая волна боли. Пожалуйста, только не ребёнок… только бы она выдержала…

Я закрываю глаза, стискиваю зубы, цепляюсь за эту единственную мысль, словно это спасительная нить. Я должна защитить её. Любой ценой.

— Да что ты такая дохлая! — раздражённо бросает кто-то сверху. Еще один голос. — Посмотри на меня, мразь, посмотри, кому обязана таким прекрасным вечером.

Мне снова задирают голову вверх, резко и безжалостно. Глаза застилает слезами, но я, моргая, пытаюсь рассмотреть того, кто стоит передо мной. Темно. Лицо размытое, искажённое злостью и ненавистью. Я только понимаю, что это женщина…

— Что вам нужно? — выдавливаю я, едва слышно, голос надорванный и дрожащий.

— Что нужно?! — громкий, почти безумный смех отражается эхом в стенах сырого подвала. — Максима твоего наказать. Жизни ему сломать. Чтобы знал своё место. Ответочка такая… Ах-ах-ах… – ржет так, что мороз по коже.