Книга Вернуть жену любой ценой, страница 80 – Яна Мосар, Анна Гранина

— Сейчас буду.

Выключаю телефон и бросаю на стол.

Все горит – проводка, моя жизнь, мои надежды.

— Мне надо в пекарню срочно, там проводка сгорела. Паш, собирайся.

— Ада, – останавливает дед, – я могу посидеть с ним, занимайся своими делами.

— Да? – неожиданно. – Паш а ты с дедушкой останешься? Мне надо в пекарню съездить.

Он смотрит на нас.

— Давай, в футбол пойдем во дворе поиграем.

— Останусь, – кивает довольно Паша.

— Спасибо.

В пекарне – ад. Дым, запах горелой изоляции, рабочие суетятся, ругаются, таскают какие-то кабели. Разбираюсь с электриком, ору, чтобы шевелились быстрее, а в голове все равно – только Мирон, роддом, этот ребенок.

Жив ли он. Как, что? Мирон тоже хорош. Мог бы и позвонить. Сама не буду.

Ехать домой не хочу. Там Пашка, ему надо улыбаться, играть, а у меня на душе – потоп, что хочется плакать.

Иду к Зое, в наш дом, где и я раньше жила.

— Адка, ты чего, как привидение? – говорит она, отставляя чашку. – Опять себя жрешь изнутри?

Я сажусь на диван, падаю, как мешок, и молчу. Она не отстает, ждет, пока я заговорю. И я ломаюсь.

— Я не понимаю, – вырывается у меня, голос дрожит, как осиновый лист. – Он в роддоме, Зоя. Переживает за этого чертового ребенка. А я… я не знаю, меня распирает злость. Почему он так за него трясется, а когда я теряла наших детей, он был как камень?

Зоя смотрит прямо, без жалости, но с теплом, которое она прячет за своей резкостью.

— Ты дура, – говорит спокойно, но каждое слово – как удар. – Взрослая баба, а слепая, как крот. Ты хоть что-то видишь?

— Он ничего не говорит, – огрызаюсь я, сжимая кулаки. – Просто делает, что хочет. Дом, Паша, суррогатная мать. А я? Я что, мебель в его жизни?

Зоя качает головой, смотрит в окно, где моросит мелкий дождь.

— Посмотри, что он сделал для тебя, Адка. Дом – такой, как ты мечтала, с верандой, где можно пить кофе по утрам. Паша – твой сын, он с ним возится, как с родным. Суррогатная мать, ребенок – это все для вас. Поверни башку, посмотри с другой стороны.

— Он мне изменил, – цежу я, и горло сжимает, как тисками. – Из-за него я потеряла Пашку. Нашего Пашку. Как мне это забыть?

Зоя смотрит, не отводя глаз. Ее взгляд – как зеркало, в котором я вижу свою боль, свою слабость.

— А ты говорила с ним об этом? Прямо, в лоб? – спрашивает она, и голос ее мягче, чем обычно.

— Нет, – бурчу, опуская глаза. – Что тут говорить? Я все видела. Его, ее, эту картину. Она в голове, как клеймо, выжженное каленым железом.

— Если тебя это так грызет, поговори, – Зоя наклоняется ближе, насколько позволяет коляска. – Пока ты не вскроешь этот нарыв, ничего не сдвинется с мертвой точки. Подумай, сестра. Перестань прятать голову в песок.

Я молчу. Она права, но я не хочу это признавать. Попрощавшись, еду домой. В голове – карусель, что кружит без остановки. Измена. Духи. Цветы. Паша. Этот ребенок. Мирон. Что он чувствует? А я? Я не знаю.

Хочу семью, но боюсь.

Боюсь снова сломаться, как тогда, когда потеряла все – ребенка, любовь, себя.

Дома – тишина. Пашка с дедом смотрят мультики, смеются над каким-то пингвином, что скользит по льду. Я прохожу мимо, не останавливаясь,

Торможу перед домом, чтобы просто посидеть чуть-чуть и вижу флешку. Ту, что стырила у психолога, как воровка, позарившаяся на чужое. Торчит в магнитоле, как бомба с часовым механизмом. Сердце колотится, ладони потеют. Не даю себе передумать. Включаю.