Онлайн книга «Запретный плод»
|
— Пустишь меня на ту половину? — Я тебя и на вторую пущу… Улыбкой подтвердила, в которой постаралась выразить и нежность свою, и восхищение. Никакой игры, ничего искусственного, все это действительно накатывало всякий раз, как оборачивалась к Максу, заглядывала в его глаза. Только на него и смотреть бы, но привычка рассматривать людские лица отвлекала. Ей все время мерещились знакомые… Кажется, кто-то оглянулся, проезжая мимо. Кто-то свой… Узнать не успела, только взгляды встретились. Нужно приготовиться, что завтра в театре уже могут знать. Серпентарий оживится… Пусть их! Макса они не достанут, а ей не привыкать. Столько выдуманных сплетен о себе выслушала, что хоть книгу опровержений выпускай! Было смешно. Ни разу не огорчилась, что ее оклеветали, даже когда ей в любовники записывали людей, с которыми лучше не шутить. У их окружения чувство юмора отнимается при поступлении на службу. — Ты позвонишь завтра? – спросил Макс, когда они остановились на углу Фролова переулка. — Я еще сегодня позвоню. Он усмехнулся: — Это вряд ли… — Я не люблю много пить. Меня в сон тянет, что за веселье? — Тогда позвони. Я не буду тебя беспокоить. Ольга притянула его, взявшись за ворот короткой спортивной куртки: — Ты меня никогда не побеспокоишь своим звонком. Запомнил? Ни звонком, ни появлением. Я хочу тебя видеть в любое время суток и при любых обстоятельствах. И услышала, как в нем отозвалось: «Тогда почему ты не останешься со мной?» Когда простились, она задержалась, посмотрела ему вслед, и сердце защемило. «Разве можно хоть на час отпускать от себя такого мужчину?!» Ольге самой стало смешно: «Боже мой! Любовь действительно вызывает размягчение мозга». И заторопилась – бегом от этого безумия! Бегом к своему детству, которое было ясным, прозрачным. Родители теперь старенькие, седые одуванчики, осторожно несущие себя по жизни. Надо бы позвонить им… Далековато живут – в Чертаново на «Пражской». Этот район уже и Москвой многие считают с натяжкой. Ольге в юности было обидно это слышать, но когда перебралась к мужу, от радости кружилась по комнатам. Если никого не было, конечно… Потом обычную маску бедности натягивала: ваше богатство нас ничуть не поражает, не повергает в трепет. Сейчас тоже необходимо натянуть маску, особенно когда с Людой придется здороваться. Ольга глянула на часы: ну, конечно! Она опоздала. Китайка наверняка успела оповестить всех, кто еще был не в курсе Ольгиного коварства… Заводилы узнали раньше, это понятно. Иначе все произошло бы не так скоропостижно, опять раскачивались бы пару месяцев, ресторан выбирали. Она как-то устранилась от этого, приходила на готовенькое, и к ней не предъявляли претензий, все слышали, как актеры загружены: репетиции, спектакли, гастроли, съемки… Последнего у нее, правда, давно не было. Сама не хотела. Ни один из сценариев не вызвал душевного отклика. Ей малышей не кормить, можно и не переступать через себя. Слава богу, главреж их театра – красивый, вельможный старик Яснов, когда его упрекали в плохом чутье на конъюнктуру и приводили в пример другие сцены, отвечал сквозь зубы: «Это пусть у них бегают голыми и разговаривают матом. А у нас – театр!» И было ясно, что это слово даже произносится с большой буквы. Ольга преклонялась перед Ясновым. Это был один из немногих людей, ради единства с которыми она легко могла пожертвовать той самой кошачьей независимостью… У нее что-то напряглось в груди: «А что он скажет, когда узнает про Макса?» Она, конечно, не отказалась бы от человека только потому, что Яснов этого не одобрил, но ей было бы горько. До сих пор она считала себя его единомышленницей. |