Онлайн книга «Запретный плод»
|
— Но ты ведь продала свой неземной голос каким-то рекламщикам, – припомнил Тарабыкин. Она почувствовала, как краснеет: — Продала. Как Русалочка. За любовь к сыну. Чтобы в Париж слетать, когда захочется. И слетала! — Ну, и правильно сделала, – одобрил он. – Если гонорар не идет к артисту… — А что, я очень узнаваема в этой рекламе? — Ну, я-то с первого вздоха узнал, – он быстро повернулся к Максу. – Только не вообразите, мой друг, что мне доводилось слышать какие-то особенные Оленькины вздохи! Только на сцене, мамой клянусь. Макс отозвался так безразлично, что ее это даже задело: — Я ничего и не воображал. — Макс – святой человек, – съязвила она. – Ему неведома такая болезнь, как ревность. — Болезнь! Это проклятие, а не болезнь, – простонал Игорь. – Как увидел Полинку полуголой на развороте какой-то дешевки, чуть не спятил, честное слово. Дом свой едва не подпалил! Шестой год строю… Ольга засмеялась: — Это она тебе назло снялась! Ты же сразу взвился – и к ней. Правильно? — Вот это как раз неправильно. Нельзя так людьми манипулировать. Тем более мужиками. — Почему же – тем более? Он подмигнул Максу: — Потому что мы более чувствительные и ранимые. — Чувственные вы, а не чувствительные! Ей вдруг показалось, что они уже говорили об этом с Игорем, и теми же словами. Повторяющиеся лица, повторяющиеся разговоры – вот из чего состояла ее жизнь, пока в ней не возник Макс. — И мы чаще кончаем жизнь самоубийством, – сообщил Тарабыкин с каким-то мазохистским упоением. – Это то последнее, в чем мужчина еще может проявить волю. Остальное за нас уже решают женщины. Вы заметили, Макс, они ведь все напористее сталкивают нас со всех пьедесталов! Они – в политике, они – в бизнесе, о театре я вообще не говорю… — Тоскуешь о Кабуки? – съязвила Ольга. Он согласился: — Не без этого… Они решают, как нам жить и с кем нам жить. Уступают нас друг другу или отвоевывают. Хотят – уходят. Пожелают – вернутся. Сексуальные террористки. Единственное, чего они не могут сделать за нас, это умереть. — За окном солнце, – заметила она. – С чего ты вдруг заговорил о смерти? — Кушнера почитай. «Но и в самом тихом дне…» – помнишь? — А я забыла эти стихи, – огорчилась Ольга. — Это склероз, старуха, – выдал Тарабыкин и, спохватившись, заговорил о другом: – Макс, вы видели Олю на сцене? Она с трудом выдержала взгляд, в котором отразилась сама, принадлежащая тому дню. Макс чуть улыбнулся: — Как раз на сцене я ее и увидел. — А эту современную пьесу смотрели? – Он защелкал пальцами. – Как ее? Ольга подсказала: — «Затмение». — Не очень удачное название… – проворчал Тарабыкин. – Слишком много было разных затмений… Но ты там, Оля, – это что-то! За такой монолог взяться… И десять минут зал держать, не давать им дохнуть громче положенного, кашлянуть. Они же, черти, все с бронхитом в театр являются! И с шуршащими пакетами вместо сумочек… А тебя слушали, когда я был, как здоровенькие. Храбрая ты женщина, Корнилова! – Он едва заметно указал ей глазами на Макса, давая понять, что не только постановку имеет в виду. Она усмехнулась: — Храбрость отчаяния. Если я не решусь, другая решится. Будет чертовски обидно… — Понимаю, – кивнул Игорь. – И всецело поддерживаю. Так что никого не слушай, если что… Поднявшись, он протянул Максу руку, и тому тоже пришлось вскочить. Тарабыкин произнес со всей серьезностью, на какую был способен: |