Книга Жена – калека дракону (не) нужна, страница 9 – Кристина Юраш

Мать стояла возле кровати, сложив руки на груди.

— Ты должна понимать, Флорис, что таких денег у нас нет, — строго произнесла она. — И не смотри на меня так!

— Я понимаю, — прошептала я, прикрывая глаза.

— После смерти отца осталось гораздо меньше, чем ты думаешь! — голос матери стал строже.

— Я знаю, — едва слышно ответила я.

— Нет, не знаешь. Ты никогда не интересовалась счетами.

Я хотела напомнить, что она никогда не позволяла мне их видеть. Но сил спорить не было. Боль в спине начинала просыпаться — тупая, ноющая, словно кто-то медленно вкручивал в позвонки ржавые шурупы.

— Я не обвиняю тебя, мама.

Она поджала губы.

— Звучит именно как обвинение. Хорошо. Значит, мы не станем возвращаться к этому разговору. Отдыхай.

Она поправила воротник платья и направилась к двери.

— Мама?

Она обернулась.

Мне вдруг стало страшно оставаться одной. Не из-за боли. Из-за того, что я не чувствовала собственного тела. Я была отрезана от себя.

— Ты… ты побудешь со мной?

На лице матери появилось почти детское замешательство. Она моргнула, словно пытаясь стряхнуть с ресниц неудобную мысль, и её взгляд стал растерянным, пустым.

— Сейчас? — переспросила она, и в этом вопросе не было участия, только недоумение от нарушения привычного ритма.

— Немного, — взмолилась я. Голос звучал чужим, тихим и хрупким, будто принадлежал кому-то другому. Я не любила просить. Более того, я ненавидела просить о таких вещах, но сейчас это мне казалось очень важным.

Мама инстинктивно взглянула на стену там, где раньше висели часы. Там теперь зияло светлое прямоугольное пятно, более чистое, чем окружающие обои. Она тут же отвела глаза, словно обожглась. Жест был автоматическим, выученным годами жизни в доме, который медленно рассыпался на части.

— У меня достаточно дел. Мне нужно разобраться с прислугой, — сказала она, выпрямляясь и принимая привычную маску хозяйки положения, хотя руки её слегка дрожали. — В доме всё вверх дном.

В её словах о платье не было заботы обо мне. Была лишь тревога за вещь, которая могла быть использована нерационально. Вишневый бархат, испорченный кровью и грязью, был для неё активом, который требовал правильного списания.

— Конечно, — согласилась я. Спорить не было сил. Да и зачем? Слова уже не имели веса.

— Мелли посидит с тобой.

Она закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал глухо, отрезая меня от коридора, от голоса матери, от всего мира, который продолжал жить своей жизнью без меня.

Я осталась смотреть на трещину в потолке.

Отец умер три года назад. До его смерти я не замечала, как часто он находился рядом. Он не говорил со мной часами, не обнимал при каждой встрече, не называл своим сокровищем. Он просто входил в комнату, садился у огня, наполняя тишину своим спокойным присутствием, и спрашивал, что я читаю. Его молчание было теплым, защищающим.

Иногда этого достаточно, чтобы дом казался домом, а не просто набором комнат.

После его смерти комнаты стали больше. И пустее. Воздух в них застаивался, становился тяжелым, пахнущим пылью и несбывшимися надеждами. Стены больше не слушали. Они просто стояли, наблюдая за медленным угасанием дома Моллард.

Дверь тихо скрипнула.

Мелли вошла с тазом воды, чистой сорочкой и простыней. Ей было не больше девятнадцати. Светлые волосы выбились из-под чепца, образуя небрежный ореол вокруг лица, а на щеке темнело пятно золы — след кухонной работы, которую ей приходилось делать сверх обязанностей горничной.