Книга Жена – калека дракону (не) нужна, страница 7 – Кристина Юраш

— Значит, принесите. Но на второй этаж я запрещаю ее нести! Я вам это как доктор говорю!

Мать открыла рот, но не нашлась с ответом. Она ненавидела, когда реальность не подстраивалась под ее представления о том, как «должно быть».

В итоге меня внесли в отцовский кабинет. После его смерти мать заперла эту комнату. Сначала говорила, что не может видеть его вещи. Потом я случайно узнала, что она начала продавать их по одной. Исчезли глобус, коллекция редких книг, бронзовые часы. На стенах остались темные прямоугольники — шрамы от картин.

Посреди кабинета, на фоне пустоты, наскоро поставили узкую гостевую кровать.

— Покрывало снимите! — вдруг вскрикнула мать, когда носильщики приблизились. — Не кладите её на хорошее покрывало! Там кровь!

Все замерли.

Я посмотрела на белую ткань. По углам были вышиты маленькие голубые цветы. Мать гладила их по вечерам, когда не могла уснуть.

Мелли, наша горничная, молча шагнула вперед, сдернула покрывало и бросила его на стул. Ее голос дрогнул, когда она сказала:

— Сняла…

Меня переложили на матрас. Пружины слабо скрипнули.

Старик велел принести таз с теплой водой, чистые простыни и ножницы. При слове «ножницы» мать побледнела и закатила глаза так, словно собирается упасть в обморок.

— Вы опять будете резать платье?

— То, что от него осталось.

— Но это анвийский бархат!

Лекарь устало потер переносицу. Пальцы у него были в желтых пятнах от алхимических реактивов.

— Мадам, его уже не наденут.

Мать посмотрела на меня. На мгновение мне показалось, что сейчас она поймет. Увидит не платье. Не пятна. Не уничтоженные деньги. Увидит меня.

Но ее взгляд скользнул ниже, туда, где тяжелый вишневый бархат был рассечен до самой талии, открывая неестественно бледную кожу.

— Из него еще можно было бы перешить жилет, — пробормотала она. — Или… или сделать вставки в платье… Рукава…

Лекарь отвернулся. Мелли накрыла меня простыней и помогла ему удалить остатки платья. Я смотрела в потолок. Над кроватью тянулась тонкая трещина. Она начиналась у люстры, изгибалась и исчезала возле стены. Похожая на высохшее русло реки.

Лекарь снова провел ладонями над моей спиной. Его магия была тяжелой, теплой, пахла озоном и нагретым медом. Но ниже пояса по-прежнему ничего не было. Только гулкая, ватная пустота.

— Здесь чувствуете? — спросил он с надеждой.

— Нет.

— А здесь? — надежда в его голосе таяла.

— Нет.

Он сжал мои пальцы.

— Руки?

— Чувствую, — прошептала я.

— Хорошо.

Судя по тому, как напряглись его челюсти, ничего хорошо не было.

Мать стояла возле окна и нетерпеливо скребла ногтем по стеклу. Цок. Цок. Цок.

— Сколько это еще продлится, доктор? — спросила она.

— Осмотр? Недолго, — прокашлялся доктор, снова осматривая мою спину.

— Я спрашиваю не об осмотре. Вы меня не слышите! Я с кем разговариваю!

В комнате стало тихо. Слышно было, как на кухне капает вода из плохо прикрытого крана.

Лекарь медленно выпрямился. Смахнул с рук слабое голубое свечение.

— Первые дни будут решающими, — произнес он после долгой паузы.

Я повернула голову. Что-то в шее хрустнуло.

— Что это значит? Я вас не понимаю! — воскликнула мать.

Он не смотрел на мать. Только на меня. В его глазах не было ни надежды, ни жалости. Только сухая, профессиональная констатация факта.