Книга Нефритовая лиса, страница 147 – Крис Велрайт

Её резко уложили на скамью лицом вниз. Шершавое дерево царапнуло щеку, волосы рассыпались по лицу. Она пыталась вырваться, кричала, но стражники были слишком сильны. Руки грубо оттянули под скамью и привязали кожаными ремнями — крепко, так, что даже если бы у неё хватило силы, вырваться было бы невозможно.

Ицин сжала веки, и из глубин памяти, словно из тьмы, выплыли сцены, которые она когда-то старалась забыть. Тогда, в своём поместье, она была просто молчаливым свидетелем. Пряталась за занавесью или стояла на балконе, наблюдая, как отцу или матери доносили о провинности слуги. Скамья в центре двора. Так похожая на эту. Ветер колышет пыль. И кто-то из слуг уже лежит — испуганный, дрожащий. Оголённая спина поднимается от тяжелого дыхания. Мать хмурит брови, приказывает. Удар. Щёлк. Плоть краснеет, полосы крови. Второй. Третий. Крики боли.

Ицин тогда зажмуривалась. Сжимала пальцы. Её учили, что это порядок. Что так надо. Что дисциплина важнее жалости. Но ей всегда было не по себе.

Теперь она лежала на этом же дереве. Теперь она не госпожа. Теперь никто не закроет ей уши руками, не уведёт в комнату, не скажет, что всё закончится.

— Подождите, — сорвалось у неё, голос дрожал, но она заговорила. — Я поняла! Я всё поняла! Больше не будет ни побегов, ни дерзости. Я… я готова. Даже… даже завтра. Я начну принимать гостей. Только, пожалуйста, не надо так.

Ткань её штанов с резким движением задрали выше колен. Сёрые, поношенные тапочки — единственное, что защищало её ноги, — сорвали грубо и отбросили в сторону. Кожа ступней задрожала, будто предчувствуя надвигающуюся боль. Ицин закусила губу, когда услышала, как стражник с лёгким всплеском окунул прут в бадью с водой.

Мгновение спустя прут опустился — и врезался с резким свистом в её ступни.

Огонь. Будто в плоть вонзили раскалённую иглу. Тело дернулось, и изо рта вырвался крик — высокий, надломленный, беззащитный.

Второй удар — и боль уже захлестнула, как прибой. Беспощадный, мокрый, с резким щелчком — прут снова распластался по ступням, оставив за собой жгучую, пульсирующую полосу.

— Конечно, я не буду уродовать твоё тело, — спокойно сказала хозяйка. Она сидела в тени под зонтом, на вышитом подлокотнике, словно на прогулке в саду, и не потрудилась даже поднять голос. В её руках был фарфоровая чашка, а в голосе — скука.

— Ступни никто не увидит. А мыть полы и вычищать ночные горшки можно и не вставая. Ползком. Как и подобает таким, как ты.

Третий удар. Ицин пыталась дёрнуться, но её запястья были крепко привязаны. Кожа горела. Боль была острая, пронзающая, и всё, что она могла — молча стонать.

— Это научит тебя покорности. Поползаешь пару недель — и усвоишь, где твоё место. Привыкнешь смотреть снизу вверх. Покорность — это самое важное, что может быть в женщине. Особенно в моём доме.

Четвёртый удар. Пятый.

Её разум начал тонуть в жарком мареве боли. В ушах звенело. Но хозяйка продолжала:

— Никому из гостей не понравится, если ты будешь показывать свой дурацкий характер. Запомни: ты — не человек. Ты утешение. Улыбка после плохих новостей. Способ отвлечься от забот, утешение для глупых и слабых, воспоминание о молодости для стариков и забава для молодых, полных жизни. Пока ты себя не выкупила — ты моя вещь.