Книга Храмы веселья, страница 46 – Кейт Аткинсон

В приукрашенных рассказах ее коллег-медсестер в тех бесконечных дневниках все мужчины были бодры и веселы, даже самые изувеченные, даже на пороге смерти. Гвендолен считала, что молчаливое страдание – занятие для святых, а не для солдат. В чем добродетель молчаливой смерти – уйти под воду, погрузиться в грязь? Или жить дальше, ампутантом после газовой гангрены, с телом, освежеванным или изрезанным в лапшу артиллерийским огнем?

«Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра». Она рассмеялась и сказала: «Удачи, ребята». Некоторые – большинство – вернутся в строй через несколько недель. Некоторые – многие – будут мертвы или тяжело ранены к концу года. Она могла бы плакать о них, но какой толк от слез?

Ветеран перешел на «Пребудь со мной» – непростая вещь для корнета. Этот гимн играли на хрипящем церковном органе на похоронах матери. От мрачного репертуара корнетиста Гвендолен приуныла. Душевный подъем, вызванный шопингом, улетучился: ее покупки были оплачены нескончаемыми тюками колючей проволоки, а это, по сути, ничем не отличалось от наживы на поставках оружия и боеприпасов. Отец знал, что у него руки в крови. Было жестоко с его стороны передать дочери отравленную чашу, подорвать новообретенное ощущение свободы. Она ошиблась: та война никогда не будет повержена. А даже если и будет, придет другая и наложится на память об этой.

Надо держаться бодро, решила она. И еще нужно дать бедняге-музыканту немного денег. Она рылась в сумочке в поисках кошелька, и вдруг на нее налетел кто-то – женщина – и сбил с ног. Растянувшись во весь рост на тротуаре, Гвендолен закричала – больше от испуга, чем от боли. Ошеломленная столкновением, она не сразу поняла, что оно было намеренным – ее ограбили! У нее вырвали сумочку. Только сегодня утром, в машине возле тюрьмы Холлоуэй, Фробишер предупреждал, что в последнее время у женщин часто вырывают сумки. Какая же она дура, что не смотрела в оба.

Лежа плашмя, ненадолго оглушенная, она смотрела, как ее потрепанная старая шляпа-клош катится на дорогу и превращается в блин под колесами велосипеда мальчишки из мясной лавки. Несколько пешеходов обогнули Гвендолен и прошли мимо. Так вот какой ты, Лондон, подумала она.

* * *

— Боже, мисс Келлинг, – сказала миссис Бодли, когда Гвендолен вернулась в «Уоррендер» после приключения на Риджент-стрит. – Что с вами случилось?

Гвендолен догадывалась, что выглядит ужасно. Она ударилась скулой о тротуар, и та наверняка уже начала синеть; фонарь под глазом неизбежен. На одном чулке зияла уродливая дыра, кожа туфли ободрана, юбка испачкана чем-то неприятным. Хорошо хоть, что все это старое, поношенное.

Какой-то мужчина помог ей подняться на ноги – или, скорее, ловко поднял ее – и отрывисто спросил, все ли с ней в порядке. Не повредили ли ей чего-нибудь?

— Только чувство собственного достоинства, – ответила она.

— Они унесли вашу сумочку – вместе с деньгами, надо думать.

— Они?

— Их было двое, женщины. Позвольте подвезти вас куда-нибудь. Моя машина припаркована за углом на Кондуит-стрит.

Надменно поднятая бровь умудрилась придать этому простому предложению циничный оттенок.

В обычных обстоятельствах Гвендолен воспротивилась бы – принять предложение подвезти от незнакомого мужчины в незнакомом городе можно счесть верхом безрассудства, – но сейчас, когда она встала на ноги, у нее закружилась голова, очевидно от потрясения. И еще, он прав, у нее не осталось денег на такси. Впрочем, в кошельке все равно было так мало, что воров ждет жестокое разочарование.