Книга Храмы веселья, страница 48 – Кейт Аткинсон

* * *

— Я споткнулась о бордюр, – сказала Гвендолен, не желая рассказывать миссис Бодли о своих несчастьях. Миссис Бодли была из тех, кто склонен осудить собеседника за прегрешения других.

Гвендолен устроилась в гостиной отеля, поставив перед собой поднос с чаем – ей и впрямь очень нужен был горячий, сладкий чай. Какой необычный день выдался – от тюрьмы Холлоуэй с утра до нападения и ограбления на Риджент-стрит, не говоря уже о том, что накануне Фробишер завербовал ее шпионить за печально известными Кокерами. Библиотека бледнела в сравнении.

Должно быть, Гвендолен заснула над подносом с чаем, так как ее разбудил приход миссис Бодли.

— Некий джентльмен, – сказала та, вложив в это слово всю тяжесть своего неодобрения, – оставил кое-что для вас на стойке портье.

Гвендолен последовала за миссис Бодли к стойке и изумилась, обнаружив, что оставленный там предмет – ее украденная сумочка. Как, скажите на милость, она отыскала дорогу обратно в «Уоррендер»?

— Того, кто ее оставил, случайно, звали не мистер Нивен? – спросила она.

— Не назвался, – ответила миссис Бодли. – Хорош собою. Может быть, с моей стороны такие советы неуместны, мисс Келлинг, но вам не следовало бы бегать по Лондону, якшаясь с подобными типами.

— Я постараюсь больше не встречать красивых мужчин, миссис Бодли, – серьезно сказала Гвендолен.

Тайна усугублялась, так как при дальнейшем исследовании Гвендолен обнаружила, что из сумочки ничего не пропало: все было на месте вплоть до последней монетки, до носового платка. Это мистер Нивен устроил, больше некому, никто другой не знал о краже; но не было никакой записки, никакого объяснения того, каким образом сумочка возвращена в целости. Конечно, записка потребовала бы ответа, выражения благодарности. Переписка могла бы привести к дальнейшему знакомству, которого он явно не желал. Гвендолен не станет обольщаться надеждой, что он заинтересовался ею. Он увидел только утомленные жизнью обноски и ужасные волосы и почувствовал, скорее всего, только жалость. Гвендолен ощутила маленький укол разочарования и разозлилась на себя за это.

За несколько месяцев до того, как Фреда сбежала в Лондон, ее легкомысленная мать Глэдис обзавелась воздыхателем, или «сладеньким», как прозвала его соседка. На самом деле ничего сладкого в мистере Птицесвисте (дурацкая фамилия!) не было, кроме его тортов. Он владел небольшой сетью пекарен и, ухаживая за Глэдис, потчевал ее своими так называемыми специалитетами: липкими ванильными слойками и приторно-сладкими «Французскими фантазиями». Он вечно твердил Фреде:

— Зови меня дядя Ленни.

Фреда на это не велась.

Мистер Птицесвист давал много опрометчивых обещаний – обручальное кольцо, дом на Маунт-стрит и прочее, – но пока ни одно из них не воплотилось в жизнь. Глэдис объясняла это тем, что Фреда очень грубая.

— Будь с ним поласковее, – предостерегала она. – Даст Бог, он станет твоим новым отцом.

Фреда считала, что отец ей совершенно не нужен, новый или какой другой.

Она была не вполне au fait^[42] (по выражению Дункана), как должен вести себя отец, но точно не так, как мистер Птицесвист. Тот умудрялся щипать, дергать и гладить Фреду даже чаще, чем ее щипали, дергали и гладили во время показов «Вязки». Он вечно звал ее посидеть у него на пухлых коленях или поцеловать его в усы, испачканные табаком. Конечно, она привыкла, что ее хватают руками. В прошлом году она играла Душистого Горошка в «Сне в летнюю ночь» в постановке любительской труппы «Раунтри», и актеры, игравшие Мастеровых, проходу ей не давали, но они на самом деле просто шутили, и их легко было отвлечь. А вот мистер Птицесвист никак не унимался.