Книга Ночь в замке, страница 37 – Вероника Генри

Разумеется, я знала, сколько труда нужно, чтобы обеспечить это удовольствие, ведь когда-то и сама в этом участвовала. И теперь готова была вновь принять эстафету. Я притормозила, полной грудью вдыхая неподвижный воздух, терпкость древесного дыма, еле уловимую нотку эвкалипта, запах прелой листвы. Стены шато, казалось, рдели в лучах солнца, которое висело прямо над крышей, выбеливая голубые ставни. Было очень тихо.

Я подъехала к шато. Фонтан, который когда-то весело журчал перед входом, не работал, и меня охватило дурное предчувствие. Я припарковалась. Кроме моей, других машин нигде не было видно.

Я заглушила двигатель, выбралась из машины, и в ту же секунду входная дверь распахнулась. На пороге была она. Лизмей, моя крестная, в льняном белом платье, желтых эспадрильях и темных очках в черепаховой оправе, поднятых почти на макушку. Раскинув руки, она слетела по ступеням мне навстречу. С расстояния крестная выглядела в точности так же, как двадцать пять лет назад. Высокая и стройная, как прима-балерина; хрупкая и элегантная, как хрустальный бокал, до краев полный шампанского.

Мы обнялись у крыльца. Она так крепко сжала меня в объятиях, что не нужно было никаких слов, а потом словно растворилась во мне, обмякнув от облегчения.

— Ох, Конни! – Это все, что она была в силах сказать.

От стыда я не могла говорить. Как я могла бросить ее так надолго? Почему не воспротивилась Дэниелу и не настояла на том, чтобы приехать сюда, когда он тащил нас на Санторини, Ибицу или в чертов Дубай? Что важнее – шикарные пятизвездочные отели, которыми можно похвастаться в «Инстаграме», или люди, которые что-то для тебя значат? Люди, которые сделали тебя тем, кто ты есть?

— Все хорошо, – выдавила я из себя шепотом. – Я приехала.

Она отстранила меня, чтобы хорошенько разглядеть. От ее бледно-зеленых глаз не укрылось ничего: ни моя тусклая кожа, ни безжизненные волосы, ни потухший взгляд. Она обеспокоенно нахмурилась, мгновенно раскусив по моему виду, что я не в лучшем состоянии. Сама она, несмотря ни на что, выглядела безупречно: кожа фарфоровая, ухоженная, едва заметный макияж, и пахло от нее все теми же неизменными «L’Interdit» от «Живанши». Я вдохнула знакомый пьянящий аромат роз, фиалок и жасмина и мгновенно перенеслась в прошлое, в те памятные мгновения, которые мы проводили с ней вместе. Напомнил он мне и о маме, потому что она всегда была где-то поблизости от Лизмей.

Но плакать нельзя. Я здесь ради Лизмей, Лизмей и Пирса, а не ради себя, и приехала помогать.

— Идем в дом, – сказала она. – Вещи пока оставь здесь. Пирс уехал в город докупить сыра. – Голос ее, когда она произнесла его имя, прозвучал напряженно. – Ты сильно устала? Выпить чего-нибудь хочешь? А поесть? Или, может, принять ванну?

— Да, поплескаться в воде хотелось бы. И наверное, выпить чашечку чаю. Кстати, я привезла тебе «Пи-джи типс»^[30], – засмеялась я.

— Ой, спасибо. Это так мило с твоей стороны. Ты приехала очень вовремя, потому что сейчас никого нет. Гости уехали в Марсель и вернутся только поздно вечером.

Она взбежала по лестнице и открыла дверь. Я последовала за ней внутрь, чувствуя, как шато словно обволокло меня, едва я переступила порог. Как всегда, тут все было спокойно и тихо, лишь тиканье старинных напольных часов, которые принадлежали семье Пирса, нарушало тишину, да слабо пахло воском, которым натирали деревянную лестницу. И еще к этому запаху добавлялся запашок затхлости, а в воздухе ощущалась пыль. Я объяснила это себе жестоким осенним солнцем, которое стояло так низко, что высвечивало своими лучами любой недостаток в доме, хотя от меня не укрылось, что на столе в центре прихожей нет свежих цветов. Лизмей всегда собирала потрясающие букеты, чтобы они были первым, что видели гости, заходя в дом. Сейчас ваза пустовала. Конечно, розы в саду, который всегда был предметом ее особой гордости, наверняка уже давно отцвели, но все равно это упущение казалось странным.