Книга Писатели и лжецы, страница 95 – Кэрол Гудмэн

— А ты ответил, что это меня убьет.

— Я понимаю, почему ты решила, что между нами отношения.

— Я начала так думать с того момента, как вы поцеловались.

Йен морщится.

— Сам не понимаю, как это случилось – честное слово, это был единственный раз! Едва зайдя в грот, мы отпрянули друг от друга. Аника даже рассмеялась и сказала: «Именно этого добивается Аргос: он хочет всех нас перессорить». Мы вернулись на террасу. Там сидел Билл и ждал, когда Сидней вернется с собеседования. Аника хотела поговорить с Джиной, но ее нигде не было. Билл сказал, что Джина куда-то убежала, возможно, поднялась на гребень. Мы пошли туда, но и там не смогли ее найти. Потом я вернулся в свою комнату и нашел твою записку, в которой ты сообщала, что больше не хочешь меня видеть. Я пошел к тебе, но ты не захотела со мной разговаривать, а утром уехала первым рейсом, не попрощавшись. Но ведь Джина была с тобой на корабле? Значит, она все-таки покинула остров.

— Да, – отвечаю я, вспоминая, как ужасно она выглядела. – Ей всю дорогу было плохо – мне показалось, из-за того, что она накануне слишком много выпила, но, видимо, она была подавлена тем, что от нее отрекся отец. Может быть, она вернулась на остров, чтобы разобраться с Аргосом, когда судно отправилось обратно, за вами. Вы видели, как оно причалило?

— Нет. Сначала мы с Аникой искали тебя, потом Аника пошла в библиотеку и закатила сцену Аргосу: потребовала объяснить, что он тебе такого наговорил, отчего ты сбежала. Потом она велела мне собираться, чтобы догнать тебя на вокзале, но Аргос приказал капитану задержаться и принять очередной груз. Если Джина и вернулась, я ее не видел.

— Может быть, она действительно села на поезд до Афин и затерялась там. Если бы мой отец вот так от меня отрекся, я была бы просто уничтожена. – Когда я, убитая горем и злая, вернулась домой из Греции, я ждала, что отец позлорадствует и скажет, что он был прав. А он вместо этого готовил мне чай и укрывал пледом, когда я засыпала на диване, и вообще обращался со мной, как с больной, пока у него не случился инсульт и не настала моя очередь за ним ухаживать.

— Аргос был совсем не похож на твоего отца, – говорит Йен, словно читая мои мысли. – Он был подонком-манипулятором. Мне кажется, он знал, что Аника подслушивает на крыше, и говорил все это, чтобы вывести ее из себя, спровоцировать. Он знал, что ей придется кому-то рассказать о том, что она услышала, и это будешь не ты, потому что ты ушла к себе.

— Аргос не мог знать, что она расскажет тебе об этом на балконе под моим окном. Но он внушил мне мысль, что меня предадут. А еще сказал, что Аника тоже добьется успеха, только без оговорки, что она будет обречена повторяться. Он добавил, что я не должна сильно расстраиваться, если она затмит меня: мол, звезды, которые ярче всех сияют, быстрее всего гаснут – по отношению к ней это был не самый лестный отзыв, но мне тогда запало в душу только то, что она – яркая звезда, а я – тусклая…

У меня перед глазами вдруг все расплывается, так что приходится остановиться и прислониться к стене.

— Что с тобой?

— Какая я была идиотка! – всхлипываю я, вторя печальному вою, раздающемуся в лабиринте. – Я позволила Аргосу настроить себя против вас. Он манипулировал мной – и всеми нами. Именно так говорил отец: Аргосу нравится играть людьми, как шахматными фигурами. И он продолжает этим заниматься! Он поймал нас, как крыс в ловушку, и водит по лабиринту…