Книга Писатели и лжецы, страница 94 – Кэрол Гудмэн

— Еще он сказал: «Ты не станешь настоящим писателем, пока не испытаешь горечь предательства, и, боюсь, этот момент может наступить раньше, чем ты думаешь. Когда это произойдет, моя дорогая, не впадай в отчаяние. Своих самых больших успехов я достиг, пережив величайшее предательство. Именно жажда мести подтолкнет тебя к созданию того великого произведения, которое, я знаю, ты вынашиваешь».

— Что за вздор!

— Ты так думаешь? А я, увидев тебя с Аникой, подумала, что он был прав. Что он это предвидел.

— Скорее подстроил, чем предвидел, – возражает Йен. За разговором, под пронзительный вой ветра, мы медленно, но верно спускаемся в каменистое подземелье; сонм нарисованных на стенах мертвецов провожает нас взглядами. Сейчас на меня смотрит жрица в вуали, ее рот округлен от удивления.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда ты вышла, ты вся так и светилась. Ты сказала нам, что хочешь пойти к себе немного поработать и что мы увидимся позже. Помнишь?

— Помню, что Оливия тогда обронила что-то вроде «Спешим на зов музы…». Немножко язвительно, как мне показалось.

— Даже очень язвительно. Когда ты ушла, Аргос позвал Анику в библиотеку на собеседование, а Оливия повернулась ко мне и сказала: «Берегитесь, молодой человек, а то станете при Майе как Зельда при Скотте»^[15].

— Фу… Она, наверное, совсем напилась.

— Она прикладывалась к запасам Аргоса, как настоящий моряк. Я сидел рядом с ней, когда позвали сначала тебя, потом Анику, потом Джину. «Все молодые и прелестные созданья», – пробормотала она. А когда вызвали Джину, Оливия сказала Анике: «Я бы хотела стать мухой на стене, чтобы подслушать и понять, почему он с ней так суров». Потом она, подмигнув, отлучилась «припудрить носик». Аника посмотрела ей вслед и, убедившись, что Билл и Сидней не обращают на нас внимания – те двое весь вечер просидели поодаль, устроив этакую дружескую попойку, – приложила палец к губам, сделав мне знак молчать, и взбежала по лестнице на крышу библиотеки.

— Мы ходили туда смотреть на звезды.

— Да, и оттуда можно было подслушать, о чем говорят в библиотеке. Оливия подала ей идею послушать, что именно Аргос говорит Джине. Должно быть, что-то очень плохое, потому что Джина вышла вся заплаканная и сразу убежала на кухню.

— К Элени, – вставляю я.

— Наверное. Помню, от всех этих приходов и уходов у меня возникло ощущение, что я смотрю какой-то дешевый фарс, – возможно, к тому времени у меня самого, так сказать, начался приход. Следующим Аргос вызвал меня. Я знал, что Аника все еще подслушивает на крыше, и сначала мне было немного неловко, но потом я обрадовался, что у меня есть свидетель всего того, что Аргос мне наговорил. Между делом он и об Анике сказал такое, что ее наверняка разозлило.

— Что именно? – Мне не удается сдержать любопытство, что Аргос на самом деле думал об Анике.

— Он предсказал, что она добьется большого успеха, но этот успех станет ловушкой и причиной того, что она будет писать одну и ту же книгу снова и снова, как Сизиф был обречен вечно катить в гору один и тот же камень.

«Я чувствую себя так, словно попала в западню и обречена писать одну и ту же проклятую книгу, вновь и вновь, как тот дурак со своим камнем».

— Аника считает, что Аргос был прав. Ее зацепили его слова.

— Уж это он умел, – поморщившись, говорит Йен. – Каждый раз, садясь за письменный стол, я слышу его слова, что я в конце концов стану писать штампованное чтиво, как мой отец. От Аргоса я вышел совершенно убитым. Хотелось напиться и найти тебя, но, когда я вышел на террасу, там были Элени и Джина. Видимо, Аргос повторно вызвал Джину и еще раз довел ее до слез. Я спросил, кто ее обидел, а она посмотрела на меня так, словно это сделал я. Они с Элени удалились в библиотеку – Билл и Сидней куда-то пропали, – и тут с крыши спустилась Аника. Она потащила меня вниз по лестнице на балкон Грота Муз и рассказала, что Джина обвинила Аргоса в незаконной торговле антиквариатом и что в этом замешан твой отец. Аника предложила рассказать все тебе…