Книга Писатели и лжецы, страница 92 – Кэрол Гудмэн

— Ты ответил на его письмо?

— Я не знал, что написать. Пытался поговорить на эту тему с отцом, но тот страшно разволновался. Он сказал… – Йен на некоторое время замолкает, и мне начинает казаться, что он не хочет выдавать мне какую-то тайну лабиринта, которой поделился с ним отец. Но причина его колебаний оказывается для меня совершенно неожиданной. – Он сказал: «Элизабет заблудилась в лабиринте и уже не вернулась».

— Но она же вернулась, – возражаю я дрогнувшим голосом, как будто сама не вполне в этом уверена. – Конечно, мама вернулась. Иначе меня бы на свете не было.

— Так я ему и сказал. Я решил, что он что-то путает, но отец твердил свое: «В середине лабиринта Элизабет повстречала монстра. А если повстречаешь монстра, он останется в тебе навсегда».

— Это… – начинаю я.

— Ужасно, знаю. Прости, я не хотел тебе говорить. Если хочешь вернуться… – предлагает Йен, глядя на доносящийся от входа тусклый свет.

— Нет, – отвечаю я. – Тогда мы вернемся к исходной ситуации. Мы должны убедиться, что здесь никто не прячется. Если мама нашла здесь что-то, что свело ее с ума, я хочу знать, что это такое. Если Аргос не хотел, чтобы твой отец и мой рассказывали о лабиринте, значит, он прятал здесь что-то очень важное. Мне надоело играть в его игры. У меня такое чувство, что вся моя жизнь была основана на лжи и кто-то дергал за ниточки… – Тут я вспоминаю про бечевку на запястье и со смехом показываю ее Йену. – Я хочу знать правду, и я чувствую, что она где-то здесь.

— Ладно, – говорит он и направляет луч фонарика в глубину длинного наклонного коридора. – Если уж спускаться в ад, то вместе. И чтобы ты знала – вот что я захватил с собой. – Он достает из заднего кармана джинсов бронзовый кинжал. В свете фонариков я различаю выгравированное на лезвии слово «НЕМЕЗИДА».

— А, это ножик Аргоса для вскрытия писем. Подходящий. Помнишь, как он все время вертел его в руках во время собеседований?

— Я при этом боялся, что Аргос метнет его в меня за мою писанину. «Пиши как мужчина, – сказал он однажды, нацелив острие мне прямо в яремную вену, – или закончишь тем, что будешь стряпать пошлую беллетристику, как твой отец». По-моему, он был прав.

— А мне нравится, – отвечаю я. – Особенно последние две книги. В изгнании Пифагор стал как-то скромнее и перестал быть таким непогрешимым. Я должна была догадаться, что это ты написал. Во время чтения я прямо слышала твой голос… Кстати, в последней книге детектив узнает, что король убил свою королеву, потому что она влюбилась в его доверенного советника. Это было в набросках твоего отца?

— Кое-что было. Помимо плана лабиринта отец нарисовал треугольник. Конечно, из-за теоремы Пифагора в его книгах часто встречались треугольники, но на этом он написал три имени – короля, королевы и консула, – и я так понял, что он собирался написать о любовном треугольнике между этими персонажами. А кроме того… – продолжает Йен, искоса взглянув на меня, – я думал о нас троих – ты, я и Аника – и пытался понять, с чего ты взяла, что я изменил тебе с ней.

— Я же сказала, я подслушала ваш разговор на балконе – и видела, как вы целовались!

— Да, вот только… что еще ты помнишь о нашей последней ночи на острове?

— Ты имеешь в виду – до того, как я увидела вас с Аникой? Да как-то смутно… Мы много выпили за ужином. Аргос тогда выставил свой неприкосновенный запас.