Книга Писатели и лжецы, страница 93 – Кэрол Гудмэн

— Вот-вот! Он называл этот напиток Artemisia absinthium, «зеленая нимфа», и намекал, что кроме традиционной полыни в нем есть что-то еще. Подозреваю, что это был наркотик.

— Я бы не удивилась, если так. Судя по ощущениям, что-то очень сильное.

Я вспоминаю, как мы в последний вечер все собрались на террасе. Аргос надел белую льняную тунику, в которой был похож на священнослужителя, мы с Аникой – бело-голубые газовые платья, купленные на Скиатосе. «Богини готовы», – произнес Аргос, когда мы вместе вышли на террасу. А потом бросил взгляд на Джину, которая была в своих обычных джинсах и худи, и что-то добавил.

— Ты помнишь, что он сказал Джине, когда мы вышли на террасу? – спрашиваю я.

— Я не обращал внимания на Джину. Я смотрел на тебя. В тот вечер ты действительно была похожа на богиню.

— Ты, наверное, перебрал «зеленой нимфы», – краснея, отвечаю я и закрываю глаза, пытаясь вызвать в памяти ту сцену. Вот Аргос поворачивается к Джине, его губы кривятся в жестокой усмешке… – «И их служанки тоже». Вот что он сказал собственной дочери. Бедная Джина. Она сдулась, как проколотый воздушный шарик. Затем Аргос пересказал историю о Сцилле, дочери царя Ниса, которая предала отца, когда в его владения вторгся царь Минос.

— Отрезала фиолетовую прядь волос, которая придавала ему силы, – добавляет Йен. – А помнишь, что Аргос говорил о женском коварстве?

— И вспомнил, что Миноса, в свою очередь, предала его дочь Ариадна: помогла Тесею убить Минотавра? Помнится, я удивилась, с какой стати он заговорил о дочерях, предающих своих отцов.

— Мне тогда показалось, что он имеет в виду тебя, – вдруг говорит Йен.

— Меня? Но я же не его…

— В переносном смысле. Ты дочь его друга, и он выделял тебя из всех нас. Я подумал, не опасается ли он предательства с твоей стороны.

— Но почему…

— Тогда я не знал, но, когда Аника рассказала о расхищении исторических ценностей, я подумал: может быть, Аргос побаивался, что ты узнаешь об этом от отца. Что он говорил тебе на собеседовании?

Первое, что мне вспоминается, – мучительное сознание, что я перепила, и боязнь ляпнуть какую-нибудь глупость. Но потом Аргос принялся меня нахваливать, и я расслабилась. «Под средиземноморским солнцем ты расцвела, как асфодель».

— Он сравнил меня с асфоделью, и, боюсь, в этом месте я хихикнула. Меня позабавило, что он выбрал именно этот цветок.

— Из-за того, что он ассоциируется с подземным миром?

— Из-за луга с асфоделями, где мы с тобой… помнишь…

— А-а, – Йен улыбается. – Думаешь, он следил за нами?

— Мне в то время он казался всевидящим богом, потому что потом он сказал… – Стараясь вспомнить в точности слова Аргоса, я вызываю в памяти его образ: белая туника, отблеск света на лысом черепе, сверкающий бронзовый нож в руке – в точности как жрец, готовящийся принести в жертву откормленного тельца. То есть меня. – Он положил руку на мою рукопись и сказал: «По тексту видно, что ты пережила потерю, связанную с болезнью матери, а этим летом, как я понял, ты испытала любовь». А потом он сказал что-то очень странное…

Я вновь мысленно возвращаюсь в тот вечер. Тысячу раз я прокручивала в памяти тот момент, когда подслушала с балкона разговор Аники и Йена, но все остальные события помнились как-то смутно – конечно, результат воздействия «неприкосновенного запаса» Аргоса. Однако я помню, что услышанное с балкона меня не слишком удивило. Я даже подумала: «Аргос был прав».