Книга Писатели и лжецы, страница 21 – Кэрол Гудмэн

— Конечно! – Билл отступает назад и обводит нас всех взглядом. – Секс, любовь, еда и прочие потребности – все, что можно вкусить, раскрыв книгу. Вы когда-нибудь читали что-нибудь такое, что пробуждало в вас аппетит? И вожделение? Или просто вызывало смех или слезы? Вот зачем я пишу – чтобы пробудить в моем читателе настоящие ощущения. Это все равно что прожить жизнь дважды.

— А это уже относится к категории бессмертия, – произносит Йен, поднимая бокал с красным вином. – Так давайте же поднимем бокалы за бессмертных богов, пусть они даруют нам долгую жизнь – хотя бы такую, чтобы мы успели написать свое лучшее произведение.

«А вдруг мы уже написали лучшее из того, что могли?» – думаю я, поднимая свой бокал. Кубок оказывается тяжелее, чем казалось. Не исключено, что Аргос пользуется настоящими древними артефактами. Нанесенный на них узор в виде лабиринта усиливает головокружение от алкоголя. Блики от полированных бронзовых кубков высвечивают на лицах собравшихся надежду на то, что мы каким-то непостижимым образом, вопреки всему, обманем смерть и действительно будем жить вечно – а если не мы, то хотя бы наши слова. На миг мне мерещится Аргос – он сидит в сторонке в тени, его бритая голова и белые зубы поблескивают в свете факелов, он наблюдает за нами из-под полуприкрытых, как у рептилии, век. Мастер-кукловод смотрит пьесу, которую сам же и поставил.

Потом я моргаю, и видение исчезает.

Тогда я вновь вспоминаю, что на нашем собрании не хватает еще одного человека.

— Когда мы были здесь в прошлый раз, с нами была еще одна писательница, – говорю я. – Джина, не помню ее фамилию…

— Джина Уилсон, – подсказывает Йен. – Она была очень застенчивой.

— Не настолько застенчивой, чтобы не поинтересоваться именем моего агента, – откликается Оливия.

— Она писала какой-то пересказ Троянской войны, – говорит Аника. – Помнишь, Майя, она хотела, чтобы ты его прочитала, но ты была слишком занята работой над своим романом.

— Текст был довольно вторичный, – высказывается Сидней.

— В принципе да, если уж это пересказ «Илиады», – фыркаю я. – Но это все равно что назвать вторичной «Энеиду». Или «Улисса» Джеймса Джойса.

Сидней поднимает взгляд от своей тарелки, усеянной головами и костями мелких рыбешек, и, прежде чем ответить, вытирает рот салфеткой.

— Не думаю, что эту девушку можно сравнивать с Вергилием или Джойсом, но в твоих словах есть смысл. – Когда я бормочу, что не сравнивала Джину с этими писателями, он останавливает меня жестом и продолжает. – Все уже давно сказано. Так зачем продолжать писать романы? Как я доказал в своем эссе, жанр романа – и особенно романа детективного – умер. Я и правда не понимаю, зачем вы все продолжаете этим…

— Если бы мы этим не занимались, ты остался бы без работы, – парирует Билл. – По крайней мере, уже не печатался бы в «Серкус Викли».

Сидней краснеет, как будто стесняется того, что пишет для ведомственного журнала, а я вдруг вспоминаю, где встречала слова «надрывно» и «мелодраматично» применительно к моей книге – в том самом еженедельнике. Все ясно, рецензию писал Сидней. Вот козел. У меня горят уши, я тянусь за стаканом с водой и встречаюсь взглядом с Элени. Она стоит в двух шагах от стола, сцепив руки за спиной и застыв, как статуя, – прислуживает нам, как примерный слуга в английском поместье. Но что-то в позе, роднящей ее с мраморными статуями за ее спиной, напоминает манеру судьи, который выносит приговор. Мне вдруг становится неловко, что мы так беспощадно обсуждаем девушку, которая когда-то была одной из нас. Интересно, почему ее не пригласили? Только потому, что ее книга не была опубликована? Я вспоминаю, как в последний день она в толстовке с капюшоном и темных очках села на утренний пароход, на котором я возвращалась в Волос, и тут же спряталась на нижней палубе, потому что ее тошнило. Тогда я решила, что у нее похмелье после всего, что мы выпили во время прощального ужина, но теперь я начинаю думать, не расстроило ли ее что-нибудь в тот последний вечер.