Книга Писатели и лжецы, страница 20 – Кэрол Гудмэн

— Кстати, я довольно много писал о роли мести как одной из главных побудительных сил искусства, – сообщает Сидней Нортон, непринужденно располагаясь во главе стола, где, помнится, всегда сидел Аргос.

— Я думаю, в тосте имелось в виду, что писатели пишут с целью исправить какие-нибудь недостатки, – говорит Йен. – Вспомним, как много Диккенс писал о сиротских приютах и богадельнях…

— Диккенс сам старался избежать богадельни, потому что в ней кончил дни его отец, – вставляет Оливия Нокс. – Я бы сказала, что движущая сила литературных амбиций – заработать на хлеб насущный.

— Есть и получше способы заработать, – возражает Йен. – Да практически любая другая профессия более надежна.

— Так почему ты пишешь, Йен? – спрашиваю я.

Я впервые обращаюсь к нему после того, как он пытался извиниться на яхте, и он смотрит на меня настороженно, как будто ощущает с моей стороны некий подвох.

— Да я, в общем-то, и не пишу больше. – Йен подчеркивает свою решимость, рывком разворачивая салфетку. – А писал скорее для того, чтобы не поддаваться мрачным мыслям. А ты, Майя?

— Я бросила это занятие.

— И очень жаль! – вмешивается Аника. – У тебя получился очень сильный роман. Мне особенно понравилась та часть в конце, где коварная лучшая подруга срывается со скалы и разбивается насмерть.

— А вам не кажется, что это было несколько мелодраматично и надрывно? – осведомляется Сидней, как будто автор обсуждаемой книги не сидит здесь же за столом. Мало того, сама формулировка кажется мне знакомой…

— Аника, а почему ты пишешь? – спрашивает Йен, возможно, чтобы не дать Сиднею дальше препарировать мой первый и единственный роман.

— Бессмертие, – произносит она, делая жест в сторону одной из мраморных статуй, охраняющих террасу. – Разве не для этого мы все пишем? Чтобы избежать смерти и обрести бессмертие? Как сказал Шекспир, «покуда дышит род людской и видят очи»…

— «…да будет жить оно и жизнь дает тебе», – заканчиваю я. – Но Шекспир имел в виду бессмертие возлюбленной, а не свое собственное.

— Так ты хочешь сказать, Майя, что писателями движет любовь? – спрашивает Йен.

Я совсем не это имела в виду, но прежде, чем я успеваю возразить, появляются Билл и Элени с подносами, на которых стоят мезе – тарелочки с оливками и козьим сыром, крошечными рыбками и маринованными фрикадельками, жареной картошкой, политой лимоном, хрустящие пикантные пирожки филло с начинкой из сыра и шпината, кусочки питы с цацики и тарамосалатой. Последнее блюдо должно разогреться при нас на медной сковороде. Билл чиркает зажигалкой, пуская в пляс голубые языки пламени.

— Опа! – восклицает он, и мы все послушно повторяем за ним.

Подавая нам горячий расплавленный сыр, Билл говорит:

— Я нечаянно подслушал вашу дискуссию. Лично я думаю, что все вы упустили из виду самый лучший стимул для написания книг – пищу.

— Я полагаю, это относится к категории заработка на жизнь, приятель, – говорит Йен, подкладывая себе на тарелку фаршированный виноградный лист.

— Я имею в виду не грубую пищу, приятель, – лукаво парирует Билл, указывая на Йена зажигалкой. В воздухе распространяется легкий аромат соперничества и жидкости для зажигалок. – Я имею в виду жажду жизни…

— Тогда это подходит под любовь, – замечает Аника.

— Или секс, – добавляю я.