Книга Девятый легион: туман мертвых богов, страница 92 – Баграт Мгелия

Север открыл глаза, но не увидел ни сводов каверны, ни искаженных лиц врагов.

Он стоял посреди бесконечной серой равнины. Под ногами, докуда хватало глаз, лежал пепел. Останки сожженного мира. Пепел был мягким, зыбким, он поглощал звуки шагов, словно вата. Небо над головой напоминало старый синяк — желтовато-фиолетовое, низкое, давящее, без единого облака или звезды. Здесь не было ветра.

Север сделал шаг. Нога провалилась в серую субстанцию по щиколотку. Холода не было. Тепла не было. Не было ничего, кроме оглушительной пустоты.

— Марк...

Голос прозвучал внутри черепной коробки. Сухой, как шелест пергамента.

Север оглянулся. Из серой мглы, клубящейся у горизонта, выплывали фигуры. Сначала нечеткие, размытые, как отражения в мутной воде, они постепенно обретали плотность. Он узнал их.

Вот идет Гай Луцилий, молодой легионер из второго манипула. Он идет, глядя перед собой остекленевшим взглядом, а из пробитого виска у него тянется бесконечная красная лента. Вот центурион Кассий, который остался в Окулусе навсегда. Он шагал, придерживая руками собственные внутренности, вываливающиеся из распоротого живота. Вот сотни других — те, кого они оставили в лесу, те, кого сожрали твари, те, кто сошел с ума и бросился на мечи товарищей.

Они шли мимо Севера бесконечной колонной, не обращая на него внимания. Их лица были спокойны тем жутким спокойствием, которое дарует только смерть. Они шли туда, где горизонт сходился в черную, пульсирующую точку — дыру в мироздании.

— Куда вы? — попытался крикнуть Север, но голоса не было. Из горла вырвался лишь сиплый воздух.

Он посмотрел на свои руки. Кожа на них была прозрачной, словно истончившейся пергамент. Сквозь неё просвечивали вены.

Он знал, что умирает. Амулет — высохшая воронья голова — больше не висел у него на шее. Теперь он был внутри. Север чувствовал, как птичий клюв врос ему прямо в сердце, пробил желудочек и теперь пил его жизнь, каплю за каплей. Птица гнездилась в нем, превращая его тело в свою скорлупу.

— Не иди за ними, Марк. Тебе рано.

Что-то теплое, живое, шершавое коснулось его онемевшей ладони. Север вздрогнул. Это ощущение было слишком реальным для мира теней. Он опустил взгляд.

Рядом с ним, проваливаясь лапами в призрачный пепел, стоял Ацер. Пес не был серым призраком. Он был единственным пятном цвета в этом мертвом царстве — рыжая шерсть горела как огонь, живые карие глаза смотрели с тревогой и преданностью. Пес тяжело дышал, его горячий язык свисал набок.

Ацер заскулил, хватая зубами край туники Севера, и потянул назад, прочь от горизонта, куда уходила колонна мертвецов.

— Пусти, — беззвучно прошептал Север. Ему хотелось лечь в этот пепел. Здесь было тихо. Здесь не нужно было принимать решений. Здесь не было ответственности за пять тысяч жизней. — Уйди, Ацер. Во мне ничего не осталось.

Птица внутри клюнула сердце сильнее. Боль вернулась — острая, ледяная игла, пронзившая грудину. Север пошатнулся.

Пес зарычал. Не на хозяина, а на сгущающуюся тьму вокруг. Он уперся лапами, вздыбил шерсть на загривке и дернул край туники так сильно, что ткань затрещала.

— Вставай, мясо, — раздался другой голос. Он был подобен скрипу старых деревьев, трущихся друг о друга на ветру. — Твоя свеча еще не догорела. Хозяин не любит, когда игрушки ломаются раньше финала.