Книга Девятый легион: туман мертвых богов, страница 40 – Баграт Мгелия

— Он не слышит тебя, — тихо сказал Кай, когда Тиберий поравнялся с ним. — Для него мы уже в Риме. А всё, что происходит здесь — лишь досадная задержка перед аплодисментами Сената.

Тиберий не замедлил шага. Его калиги тяжело впечатывались в податливую, словно живую землю. Он молчал, и это молчание заставляло Кая нервничать. Трибуну нужно было оправдаться, превратить свою низость в «стратегическую необходимость».

— Послушай, — Кай придержал коня, склонившись к самому уху примипила. — Про то, что случилось в Эборакуме... Ты должен понять. Я сам договорился с Демосфеном. Неугасающее масло должно было стать моим триумфом, моим вкладом в поход. Но когда мои люди, которых я посылал к греку, перестали возвращаться... я понял, что в лавке поселилась какая-то дрянь. Что Туман уже там, внутри. Я ведь поверил Северу, когда он рассказал про Окулус.

Тиберий наконец повернул голову, и Кай едва не отшатнулся от тяжелого, свинцового взгляда.

— Ты знал, что там опасно, — негромко произнес Тиберий. — Знал, что твои люди пропали. И всё равно отправил нас в эту лавку.

— Потому что я знал, что Север выживет! — Кай почти сорвался на крик, но тут же понизил голос до шипения. — Марк — зверь, он чует эту мглу за милю. Ни один обычный солдат не вышел бы оттуда с грузом, а он — вышел. Да, я бросил вас в пекло, но я не на убой вас посылал! Я поставил на лучшее, что у нас было. Если бы не этот риск, у нас бы сейчас не было ни единой бочки, и мы бы сдохли в первую же ночь за Валом.

— Ты поставил чужую жизнь на кон, чтобы не проиграть в своей маленькой игре, — Тиберий остановился. — Ты знал, что Демосфен скорее всего уже переродился, и решил, что Севера не жалко. Что он выдюжит, переварит, отряхнется. А ты останешься в стороне — чистенький трибун со светящимся маслом в обозе.

— И я оказался прав! — Кай выпрямился в седле, пытаясь вернуть себе достоинство. — Марк жив, масло здесь. Легион идет вперед.

— Марк жив, но он больше не первое копье легиона. Он изгой, — Тиберий посмотрел на заколоченную повозку Фабия, колеса которой уныло поскрипывали в серой тишине.

— Но в этом-то нет моей вины! — Воскликнул Кай. — Я пытался ему помочь! И тебе тоже. Я написал приличествующий доклад в Рим, обставил все так, чтобы не было вопросов, и я же после этого виноват остался?!

Тиберий отвернулся и зашагал прочь, к голове колонны, не слушая трибуна. Кай остался сидеть в седле, нервно поправляя дорогую портупею. В этот момент из фургона Фабия донеслось длинное, влажное шипение, словно кто-то внутри пробовал воздух на вкус. Лошадь трибуна испуганно прянула в сторону, и Кай, вцепившись в луку седла, побледнел.

Колонна продолжала вгрызаться в бесконечную серую хмарь. Самым жутким местом легиона оставался арьергард. Там, в кольце угрюмых солдат, двигалась тяжелая грузовая повозка. Её борта, наспех оббитые войлоком, были наглухо заколочены досками так плотно, словно внутри везли разъяренного хищника.

Среди солдат ползли слухи. Говорили, что декурион Фабий болен странной лихорадкой, принесенной из Тумана, и скоро эта напасть может перекинуться на весь легион.

— Вчера префект лагеря заглядывал в отчеты лекарей, — шептал один легионер другому, опасливо оглядываясь на фургон. — Фабий не притронулся к еде с самого выхода. Мясо, хлеб, вино — всё остается нетронутым. Но вода... Клянусь Юпитером, они вливают в него по три амфоры в день. Он пьет так, будто в нем дыра, которую не залить.