Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 8 – Камелия Найт

Комнату я осматриваю сразу, по привычке всё раскладывать по местам. Печь топлена, дрова у стены — кто-то их носит, значит, кто-то сюда ходит. Дверь дубовая, засов снаружи, окно за решёткой. На столике гребень, миска с недоеденной кашей, чистая тряпица. За Сольвейг ухаживают даже лучше, чем за иной госпожой: причёсывают, кормят с ложки, наводят красоту на то, что от неё осталось. Чтобы было что показать родне, когда та приедет проститься и оставить последнюю, самую щедрую жертву. Меня привезли сюда доходить так же, как доходит она.

Ждать в тепле, оказывается, хуже, чем в холоде. На холоде тело всё время занято тем, чтобы не замёрзнуть, а в тепле остаётся одна голова, и голове немедленно нужно дело. Я нахожу его у окна. Оно широкое, за решёткой, но настоящее, и выходит прямо во двор, на склад и на ворота. Весь двор передо мной как на ладони. Хорошо: со двора всегда найдётся что посчитать.

К полудню приходит тот самый обоз, три подводы. Сестра Бенеда выходит принимать, при ней книга и безмен, а я смотрю сверху и считаю всё дважды. Один раз так, как считает она: подводы, мешки, палочки в книгу. Другой раз по-своему: сколько мешков и вправду легло на землю, сколько человек их таскает и с какой натугой, полон мешок или наполовину пуст. Два счёта должны сойтись, а они не сходятся.

Подвод три, а мешков снимают на две с половиной. Последняя телега наполовину пустая, сверху прикрыта рогожей для виду, и Бенеда её даже не думает проверять — машет рукой, ссыпайте, мол, знаю. А в книге у неё, надо полагать, все три значатся полными. Разницу, эти полподводы доброго припаса, возчик увезёт назад и продаст ещё раз, где-нибудь в другом тихом месте, а Бенеде за слепоту отсыплет её долю. Вон, отсыпает уже — что-то мелкое, из ладони в ладонь, у самой стены, где, по её расчёту, сверху не разглядеть. Только сверху всё видно отлично, дура ты серая.

Значит, матушку Агнессу обкрадывают в её собственном дворе — помесячно, аккуратно, по полподводы за обоз. И обкрадывает не чужой, а своя же ключница, та самая, кому доверены и ключи, и безмен, и книга. Так, Талия. Вот она и нашлась, цена, за которую меня оставят жить.

Придержать бы это при себе — то, что держишь про запас, всегда стоит дороже сказанного вслух. Но придерживать некогда: у меня день, самое большее полтора, а мёртвой знать что-либо уже ни к чему. Значит, продавать надо сейчас. И продать так, чтобы матушка поняла: я вижу её двор насквозь, а такой глаз в хозяйстве полезнее покорной падчерицы под доверенностью.

Агнесса приходит вечером, одна и без бумаги, и это само по себе кое-что говорит — решила пока по-хорошему. Спрашивает, тепло ли мне, покойно ли, не надумала ли я чего насчёт «того листа». Я отвечаю смиренно: насчёт листа думаю, а пока думаю, хочу отплатить ей за доброту. Она меня в тепло определила — я ей за это отплачу правдой. Хочет правду?

Она щурится. Видно, правду в этом доме предлагают нечасто.

— Ну, порадуй.

— А обкрадывают вас, матушка. Сегодня, при мне, средь бела дня.

И я рассказываю. Про три подводы и две с половиной, про рогожу на пустой телеге, про то, что переходит из ладони в ладонь у восточной стены, где всё видно из этого окна, если знать час. Называю, сколько это выходит за месяц и сколько за год. За год складывается прилично — для возчика с Бенедой прилично, для матушки прямой убыток. Пока я говорю, приторность сходит с её лица, как краска под дождём, и под ней открывается тот же считающий холод, что и у меня. Одной мы породы, матушка и я. Только счёт ведём в разные стороны.